Чтение онлайн

Она была ограждена своей знатностью, своим исключительным положением, не переставая, как мы уже говорили, помышлять о какой-нибудь неожиданной выходке.

Занималась заря XVIII столетия. Англия подражала Франции времен регентства. Уолпол и Дюбуа [91] недалеко ушли друг от друга. Мальборо сражался против своего бывшего короля Иакова II, которому, как говорят, он продал свою сестру Черчилль. Блистал Болингброк [92] , восходила звезда Ришелье. Некоторое смешение сословий создавало удобную почву для любовных интриг; порок уравнивал людей, принадлежавших к разным слоям общества. Позднее их начали уравнивать с помощью идей. Водясь с чернью, аристократия положила начало тому, что позднее завершила революция. Уже недалеко было то время, когда Желиот мог сидеть среди бела дня на кровати маркизы д’Эпине. Впрочем, нравы одного столетия нередко перекликаются с нравами другого. XVI век был свидетелем того, как ночной колпак Сметона лежал на подушке Анны Болейн.

Если женщина и грех одно и то же, как утверждалось на каком-то Вселенском соборе, то никогда еще женщина не была до такой степени женщиной, как в те времена. Прикрывая свое непостоянство очарованием, а слабость – всемогуществом, она никогда еще так властно не заставляла прощать себя. Ева сделала из плода запретного плод дозволенный, что было ее падением, зато ее торжеством было превращение дозволенного плода в плод запретный. В XVIII веке женщина не допускает в свою спальню супруга. Ева запирается в Эдеме с Сатаной. Адам остается по ту сторону райских врат.

Наклонности Джозианы скорее влекли ее к свободной любви, чем к законному браку. В свободной любви есть что-то от литературы, это напоминает историю Меналка и Амарилис, свидетельствует почти что об учености.

Если исключить влечение одного урода к другому, у мадемуазель Скюдери не было другого основания отдаться Пелиссону [93] .

Девушка властвует над женихом, жена подчиняется мужу – таков старинный английский обычай. Джозиана старалась, насколько возможно, отдалить час своего рабства. Конечно, она не могла пойти против королевской воли, ее бракосочетание с лордом Дэвидом было неизбежно. Но как это было неприятно! Не отвергая лорда Дэвида, Джозиана держала его в некотором отдалении. Между ними существовало безмолвное соглашение: не заключать брака и не расходиться. Они избегали друг друга. Этот способ любить, делая шаг вперед и два назад, отразился и в танцах того времени – в менуэте и гавоте. Брак никому не к лицу, из-за него блекнут ленты, украшающие платье, он старит. Брак – убийственно ясное разрешение вопроса. Женщина отдает себя мужчине при посредничестве нотариуса – какая пошлость! Грубость брака приводит к непоправимым последствиям: брак уничтожает волю, исключает выбор, устанавливает, подобно грамматике, свой собственный синтаксис отношений, заменяет вдохновение орфографией, превращает любовь в диктант, лишает ее всякой таинственности, низводит женщину с облаков, одевая ее в ночную сорочку, умаляет тех, кто предъявляет свои права, и тех, кто им подчиняется; наклоняя одну чашу весов, уничтожает очаровательное равновесие, существующее между полом сильным и полом могущественным, между силой и красотой, мужа делает господином, а жену служанкой, тогда как вне брака существуют только раб и царица. Превращать ложе в нечто до того прозаическое, что оно становится вполне благопристойным, – как это вульгарно! Не глупо ли стремиться к столь пресной любви?

Лорд Дэвид достиг зрелости. Сорок лет – не шутка. Он не замечал их. Действительно, ему нельзя было дать больше тридцати. Он предпочитал желать Джозиану, чем обладать ею. Он обладал другими женщинами; у него были любовницы.

А Джозиана предавалась мечтам. И это было хуже.

У герцогини Джозианы была одна особенность, встречающаяся чаще, чем предполагают: один глаз у нее был голубой, а другой – черный. Глаза эти таили в себе любовь и ненависть, счастье и горе. День и ночь смешались в ее взгляде.

Честолюбие ее было столь велико, что ей хотелось совершить невозможное.

Однажды она сказала Свифту:

– Вы воображаете, что ваше презрение чего-нибудь стоит?

Под этим «вы» подразумевался весь человеческий род.

Она была паписткой, но весьма поверхностной. Ее католицизм не переходил границ, установленных требованиями изящества. В наши дни это называлось бы пьюзеизмом. Она носила тяжелые бархатные, атласные или муаровые платья, затканные золотом и серебром, некоторые шириною в пятнадцать-шестнадцать локтей, пояс ее был перевит множеством нитей жемчуга и драгоценных камней. Она злоупотребляла галунами. Иногда она надевала суконный камзол, обшитый позументом, как у бакалавра. Она ездила верхом по-мужски, несмотря на то что дамские седла были введены в Англии Анной, женой Ричарда II, еще в XIV веке. Следуя кастильскому обычаю, она мыла лицо, руки и грудь жженым сахаром, растворенным в яичном белке. Выслушав какое-нибудь остроумное замечание, она отвечала на него задумчивым, необычайно красивым смехом.

В общем, Джозиана была скорее добрая, чем злая.

Джозиана, разумеется, скучала.

Лорд Дэвид Дерри-Мойр занимал видное место среди веселящегося лондонского общества. Аристократия и дворянство относились к нему с глубоким почтением.

Отметим один из славных подвигов лорда Дэвида: он осмелился носить собственные волосы. Движение против париков уже начиналось. Подобно тому как в 1824 году Эжен Девериа [95] первый отважился отпустить бороду, так в 1702 году Прайс Девере первый появился в обществе с прической из собственных, искусно завитых волос. Рисковать шевелюрой значило почти рисковать головой. Негодование было всеобщим, хотя Прайс Девере был виконтом Герфордом и пэром Англии. Его оскорбляли, и было за что. И вот, в разгар травли, лорд Дэвид неожиданно появился тоже без парика, в прическе из своих волос. Подобные поступки знаменуют собою начало крушения общественного уклада. На лорда Дэвида посыпалось еще больше оскорблений, чем на виконта Герфорда. Однако он не сдался. Прайс Девере был первым, Дэвид Дерри-Мойр оказался вторым. Иногда вторым быть труднее, чем первым. Для этого нужно меньше гениальности, но больше отваги. Первый, упоенный новизной, может не знать размеров грозящей ему опасности, второй видит пропасть и все же бросается в нее. Вот в эту-то пропасть и устремился Дэвид Дерри-Мойр, дерзнув вторым появиться без парика. Позднее у двух смельчаков нашлись подражатели, рискнувшие носить собственные волосы; смягчающим обстоятельством явилась пудра.

Чтобы верно осветить столь важный исторический факт, мы должны признать первенство в этой войне против париков за шведской королевой Кристиной, одевавшейся в мужское платье и носившей, начиная с 1680 года, свои собственные каштановые волосы, напудренные и беспорядочно взбитые. Впрочем, у нее, кроме того, была, по словам Миссона, «кое-какая растительность на подбородке». Папа римский тоже подорвал уважение к парику, издав в марте 1694 года буллу, в которой запрещалось епископам и священникам носить парики и предписывалось всем служителям церкви отращивать волосы.

Итак, лорд Дэвид не признавал парика и, кроме того, носил сапоги из юфти.

Эти подвиги вызывали всеобщее восхищение. Не было ни одного аристократического клуба, где лорд Дэвид не состоял бы почетным членом, не проходило ни одного состязания боксеров, где бы он не являлся для всех желанным referee. Referee – значит судья.

Он принял участие в сочинении уставов нескольких великосветских клубов; он основал ряд изысканных учреждений, из которых одно, а именно «Леди Гинея», еще существовало в Пелл-Мелле в 1772 году. Там играли на золото. Самой маленькой ставкой был столбик из пятидесяти гиней; в банке никогда не было меньше двадцати тысяч гиней. Подле каждого игрока стоял столик, чтобы ставить на него чай и золоченую деревянную чашку для гиней. Игроки надевали, как лакеи во время чистки ножей, кожаные нарукавники и нагрудники, предохранявшие от порчи их кружевные манжеты и брыжи; широкополые соломенные шляпы, украшенные цветами, защищали их от яркого света и сохраняли завивку. Все они были в масках, чтобы скрыть свое волнение, в особенности когда шла игра в «пятнадцать». Камзолы они надевали наизнанку, так как, говорят, это приносит удачу.

Лорд Дэвид состоял членом Бифштекс-клуба, Шерли-клуба, Сплит-фартинг-клуба, Клуба ворчунов, Клуба скаредов, Клуба запечатанного узла (Силед-Нот), Клуба роялистов и Клуба Мартина Скриблера, основанного Свифтом взамен Клуба Рота, учрежденного Мильтоном.

Несмотря на красивую наружность, он был также членом Клуба безобразных. Этот клуб был посвящен уродству. Там давали обещание драться не из-за красивых женщин, а из-за безобразных мужчин. В зале клуба были развешаны портреты уродливых людей: Терсита, Трибуле, Дунса, Гудибраса, Скаррона; на камине между двумя кривыми – Коклесом [96] и Камоэнсом – стоял Эзоп; Коклес был крив на левый глаз, Камоэнс – на правый; каждый из них был обращен к зрителю невидящим глазом; их слепые профили смотрели друг на друга. В тот день, когда красавица Визар заболела оспой, в Клубе безобразных пили за ее здоровье. Этот клуб процветал еще в начале XIX столетия; он послал Мирабо диплом почетного члена.

С восстановлением на престоле Карла II все республиканские клубы были уничтожены. На улице, прилегавшей к Мурфилдсу, была уничтожена таверна, в которой заседал Клуб телячьей головы, получивший это название потому, что 30 января 1649 года, в день, когда пролилась на эшафоте кровь Карла I, здесь пили красное вино за здоровье Кромвеля из телячьего черепа.

На смену республиканским клубам явились клубы монархические.

Там развлекались вполне благопристойно: например, члены Клуба озорников хватали на улице проходившую мимо мещанку, по возможности не старую и не безобразную, силой затаскивали ее в клуб и заставляли ходить на руках, вверх ногами, причем падавшие на голову юбки закрывали ей лицо. Если она упрямилась, ее слегка подстегивали хлыстом по тем частям тела, которых больше не скрывала одежда. Сама виновата, изволь слушаться. Подвизавшиеся в этом своеобразном манеже назывались «прыгунами».

Был Клуб жарких молний, который назывался также Клубом веселых танцев. Там заставляли негров и белых женщин исполнять танцы перуанских пикантов и тимтиримбасов, в частности пляску мозамалу (дурная девушка); исполнявшая ее танцовщица садится под конец на кучу отрубей и, подымаясь, оставляет на ней отпечаток неудобоназываемой части тела. Там же ставили в лицах картину, о которой говорит стих Лукреция: