Чтение онлайн

Это было крупное повышение. Постельничий спит в одной комнате с королем, на кровати, которую ставят для него рядом с королевским ложем. Всех постельничих двенадцать, и они поочередно охраняют короля.

Лорд Дэвид был, кроме того, назначен главным королевским конюшим, на обязанности которого лежало отпускать овес для королевских лошадей, за что он получал еще двести пятьдесят ливров в год. Под его началом находились пять королевских кучеров, пять королевских форейторов, пять королевских конюхов, двенадцать королевских выездных лакеев и четыре королевских носильщика. В его обязанности входил присмотр за шестью скаковыми лошадьми, которых король содержал в Хеймаркете и которые обходились его величеству в шестьсот ливров в год. Он был полновластным хозяином в королевской гардеробной, снабжавшей парадными костюмами кавалеров ордена Подвязки. Ему до земли кланялся придверник, стоявший с черным жезлом у королевской опочивальни. При Иакове II эту должность занимал кавалер Дюппа. Лорду Дэвиду оказывали все знаки уважения королевский клерк господин Бекер и парламентский клерк господин Броун. Английский двор был образцом великолепия и гостеприимства. Лорд Дэвид председательствовал на пирах и в приемах в числе двенадцати вельмож. Он имел честь стоять позади короля в «дни приношения», когда король жертвует церкви золотой безант, byzantium, в «орденские дни», когда король надевает цепь своего ордена, и в «дни причастия», когда не причащается никто, кроме короля и принцев крови. В страстной четверг он вводил к королю двенадцать бедняков, которым король дарил столько серебряных пенни, сколько ему было лет, и столько шиллингов, сколько лет он уже царствует. Когда король заболевал, лорд Дэвид призывал двух высших сановников церкви, которые должны были ухаживать за королем, и не допускал к нему врачей без разрешения Государственного совета. Кроме того, он был подполковником шотландского полка королевской гвардии, того самого, который играет шотландский марш.

В этом чине он участвовал в нескольких кампаниях и приобрел заслуженную славу храброго воина. Это был человек сильный, хорошо сложенный, красивый, щедрый, с благородной наружностью и прекрасными манерами. Внешность лорда Дэвида соответствовала его положению. Он был высокого роста и высокого происхождения.

Дерри-Мойр был уже на шаг от того, чтобы получить звание groom of the stool [80] , что давало бы ему право подносить королю сорочку, но для этого нужно было быть принцем или пэром.

Сделать кого-нибудь пэром – дело серьезное. Это значит создать пэрство и тем самым породить завистников. Это – милость, а оказывая кому-либо милость, король приобретает одного друга и сто недругов, не считая того, что и друг оказывается потом неблагодарным. Иаков II из политических соображений с большим трудом возводил своих подданных в достоинство пэра, но передавал его охотно. Переданное пэрство не вызывает волнения. Это делается просто в целях сохранения знатного имени; такая передача мало трогала лордов.

Король ничего не имел против того, чтобы ввести лорда Дэвида Дерри-Мойр в палату пэров, лишь бы это произошло в результате передачи пэрства. Его величество ждал подходящего случая, чтобы сделать Дэвида Дерри-Мойр, лорда «из учтивости», лордом по праву.

Случай этот представился.

В один прекрасный день пришли вести о старом изгнаннике; самая важная весть заключалась в том, что он умер. Смерть хороша тем, что она заставляет хоть немного поговорить об умершем. Начали рассказывать, что знали (или, вернее, думали, будто знают) о последних годах жизни лорда Линнея. Это были догадки и вымыслы. Если верить этим россказням, республиканские чувства лорда Кленчарли до такой степени обострились к концу его жизни, что он женился – вот до чего может дойти упрямство изгнанника! – на дочери одного из цареубийц, называли даже ее имя – Анна Бредшоу, – и утверждали, что она умерла, произведя на свет ребенка, мальчика, будто бы являвшегося законным сыном и наследником лорда Кленчарли. Но все это были темные слухи. Для Англии того времени происходившее в Швейцарии было таким же далеким, как для теперешней Англии то, что происходит в Китае. Лорду Кленчарли было будто бы пятьдесят девять лет, когда он женился, и шестьдесят, когда у него родился сын; говорили, что он вскоре умер и мальчик остался круглым сиротой. Что ж, все это, конечно, возможно, но все-таки маловероятно. Прибавляли, что ребенок этот «прекраснее летнего дня», – как говорится в волшебных сказках. Король Иаков положил конец этим, безусловно, недостоверным слухам, всемилостивейше объявив Дэвида Дерри-Мойр единственным и бесспорным наследником его незаконного отца, лорда Линнея Кленчарли, «за неимением у такового законных детей и поскольку установлено отсутствие всякого другого родства и потомства», – грамота, гласящая об этом, была занесена в реестры палаты лордов. Этой грамотой король признавал за лордом Дэвидом Дерри-Мойр титулы, права и преимущества покойного лорда Линнея Кленчарли, при условии, чтобы лорд Дэвид женился, по достижении ею совершеннолетия, на девице, которая в то время была еще младенцем в возрасте нескольких месяцев и которую король, неизвестно по каким причинам, еще в колыбели сделал герцогиней. Впрочем, причины эти были хорошо известны.

Малютку-невесту звали герцогиней Джозианой. В Англии была тогда мода на испанские имена. Одного из незаконных детей Карла II звали Карлосом, графом Плимут. Возможно, что имя Джозиана было сокращением двух имен – Джозефа и Анны. А может быть, существовало имя Джозиана, как было имя Джозия. Одного из приближенных Генриха II звали Джозией дю Пассаж.

Вот этой-то маленькой герцогине король и пожаловал пэрство Кленчарли. Она была пэрессой, ожидавшей своего пэра: пэром должен был стать ее будущий муж. Это пэрство состояло из двух баронств: баронства Кленчарли и баронства Генкервилл; кроме того, лорды Кленчарли в награду за какой-то ратный подвиг были высочайше пожалованы титулом сицилийских маркизов Корлеоне. Пэры Англии не могут носить иностранных титулов, однако из этого правила бывают исключения, – так, например, Генри Эрандел, барон Эрандел-Уордур, был, так же как и лорд Клиффорд, графом Священной Римской империи, а лорд Каупер князем той же Империи; герцог Гамильтон носит во Франции титул герцога Шательро; Бэзил Фейлдинг, граф Денби, в Германии носит титул графа Габсбурга, Лауфенбурга и Рейнфельдена. Герцог Мальборо был в Швеции князем Миндельгеймом, так же как герцог Веллингтон был в Бельгии князем Ватерлоо. Тот же герцог Веллингтон был испанским герцогом Сьюдад-Родриго и португальским графом Вимейра.

В Англии существовали в те времена, как существуют и ныне, поместья дворянские и поместья недворянские. Земли лордов Кленчарли были все дворянские. Эти земли, замки, поселки, округа, лены, поместья, аллоды и вотчины пэрства Кленчарли-Генкервилл принадлежали временно леди Джозиане, и король объявил, что, как только лорд Дэвид Дерри-Мойр женится на Джозиане, он станет бароном Кленчарли.

Кроме наследства Кленчарли, у леди Джозианы было собственное состояние. Она владела крупными имениями, часть которых была некогда подарена герцогу Йоркскому Madame sans queue [81] , иначе говоря, просто Madame. Так величали Генриетту Английскую, первую, после королевы, женщину Франции.

Лорд Дэвид, преуспевавший при Карле и Иакове, преуспевал и при Вильгельме Оранском. Он не заходил в своей приверженности Иакову так далеко, чтобы последовать за ним в изгнание. Не переставая любить законного короля, он был настолько благоразумен, что служил узурпатору. Впрочем, лорд Дэвид был хоть и не очень дисциплинированным, но превосходным офицером; он переменил сухопутную службу на морскую и отличился в «белой эскадре». Лорд Дэвид стал, как называли тогда, капитаном легкого фрегата. В конце концов из него вышел вполне светский человек, прикрывающий изяществом манер свои пороки, немного поэт, как и все в ту пору, верный слуга короля и отечества, непременный участник всех празднеств – торжеств, «малых королевских выходов», церемоний, – но не избегавший и сражений, в меру угодливый царедворец и надменный вельможа, близорукий или зоркий, смотря по обстоятельствам; честный по природе, подобострастный с одними и высокомерный с другими, искренний и чистосердечный по первому побуждению, но способный мгновенно надеть на себя любую личину, прекрасно учитывавший дурное и хорошее расположение духа короля, беспечно стоявший перед направленным на него острием шпаги, по одному знаку его величества готовый геройски нелепо рисковать своей жизнью, способный на любые выходки, но всегда вежливый, раб этикета и учтивости, гордившийся возможностью в торжественных случаях преклонить колено перед монархом, веселый, храбрый, придворный по обличью и рыцарь в душе, все еще молодой, несмотря на свои сорок пять лет.

Лорд Дэвид распевал французские песенки, изысканная веселость которых нравилась когда-то Карлу II.

Он любил красноречие, ценил высокий слог и восхищался прославленными, но нестерпимо скучными разглагольствованиями епископа Боссюэ в «Надгробных речах».

От матери ему досталось скромное наследство, приносившее около десяти тысяч фунтов стерлингов, или двести пятьдесят тысяч франков годового дохода, – этого едва хватало на жизнь. Он кое-как изворачивался, делая долги. В роскоши, экстравагантности и новшествах он не имел соперников. Как только ему начинали подражать, он придумывал что-нибудь новое. Для верховой езды он надевал широкие со шпорами сапоги из юфти двойного дубления. Ни у кого не было таких шляп, таких редкостных кружев и таких брыжей, как у него.

Хотя в 1705 году леди Джозиане исполнилось двадцать три года, а лорду Дэвиду сорок четыре, они все еще не были женаты – по весьма важным причинам. Быть может, они ненавидели друг друга? Вовсе нет. Но то, что от вас все равно не уйдет, не внушает вам ни малейшего желания торопиться. Джозиана хотела сохранить свою свободу, лорд Дэвид – свою молодость. Ему казалось, что он тем дольше сможет продлить ее, чем позже свяжет себя брачными узами. В ту богатую любовными похождениями эпоху мужчины не спешили с женитьбой; седины не мешали волокитству: их скрывали парики, позднее на помощь пришла пудра. В пятьдесят лет лорд Чарльз Джерард, барон Джерард из бромлейских Джерардов, пользовался в Лондоне огромным успехом у женщин. Молодая прелестная герцогиня Бекингем, графиня Ковентри, была без ума от шестидесятисемилетнего красавца Томаса Белласайза, виконта Фалькомберга. Цитировали знаменитые стихи семидесятилетнего Корнеля, посвященные двадцатилетней даме: «Пускай мое лицо, маркиза…» Женщины на склоне лет тоже побеждали сердца: вспомним хотя бы Нинон и Марион [82] . Было кому подражать.

Отношения Джозианы и Дэвида представляли собой изящное кокетство, игру в любовь. Они не любили, они только нравились друг другу. Им было вполне достаточно таких отношений. К чему спешить? Тогдашние романы внушали влюбленным, что такого рода искус – это хороший тон. К тому же Джозиана, гордившаяся своим высоким, хотя и незаконным происхождением, считала себя принцессой и держалась довольно надменно. Лорд Дэвид ей нравился. Лорд Дэвид был красив, а главное, она находила его изящным. Быть изящным – это все. Великолепный и изящный Калибан затмевает бедного Ариеля [83] . Лорд Дэвид был красив – тем лучше; красивому мужчине угрожает опасность стать приторным; лорд Дэвид не был приторным. Он любил бокс, азартные игры и был в долгу как в шелку. Джозиану занимали его лошади, собаки, его проигрыши и любовницы. Лорд Дэвид, в свою очередь, поддавался очарованию герцогини Джозианы, девушки безупречного поведения, но свободной от предрассудков, высокомерной, неприступной и дерзкой. Он посвящал ей сонеты, которые Джозиана иногда удостаивала прочесть; он уверял в этих сонетах, что обладание Джозианой вознесет его на небеса, что не мешало ему, однако, из года в год откладывать это вознесение. Он стоял у врат сердца Джозианы, и это нравилось им обоим. Утонченность их отношений восхищала двор. Леди Джозиана говорила:

– Как досадно, что я должна выйти замуж за лорда Дэвида: лучше быть только влюбленной в него.

Джозиана – олицетворение плоти. Трудно найти женщину великолепнее. Высокая, даже чересчур высокая. Волосы цвета красной меди. Полная, свежая, румяная и притом остроумная и смелая до дерзости. Большие, слишком красноречивые глаза. Никаких любовников. Целомудрия ни на грош. Она замкнулась в своей гордыне. Мужчина? Полноте! Она могла бы снизойти только до божества или до чудовища. Если добродетель состоит в неприступности, то Джозиана была идеалом добродетели, но отнюдь не воплощением невинности. Надменность удерживала ее от сердечных утех, но она не рассердилась бы, если бы ей приписали любовные похождения, лишь бы они были оригинальны и достойны такой особы, как она. Она мало заботилась о своей репутации, но очень дорожила славой. Казаться легкомысленной и быть недосягаемой – верх искусства. Джозиана сознавала свое величие и свою власть. Ее красота скорей подавляла, чем очаровывала. Она попирала сердца. Это была вполне земная женщина. Если бы ей показали, что в груди у нее есть душа, она удивилась бы этому не меньше, чем увидев у себя за спиной крылья. Она рассуждала о Локке. Была хорошо воспитана. Ходили слухи, будто она знает арабский язык.