Чтение онлайн

Цыган блеснул нахальными глазами.

— Сено съела, милок, а работать не хочет. Саботирует. Так что же, мне Её целовать?

— Прекратыт разговор! Подтяныс! — донёсся сердитый голос конвоира.

Старик нахмурился и до забоя не проронил ни слова.

Пока десятник знакомил Кротова с организацией горных работ и собирал для бригады инструмент, конвоир приказал идти за дровами.

На сопку вела уже утоптанная тропа. Но наверху пришлось бродить по пояс в снегу и выдирать коряги высохшего стланика. Тянуло ветерком. Пока набрали по вязанке дров, уже рассвело.

Коричневая полоса забоя далеко растянулась по берегу ключа. Всюду Ярко горели костры и копошились люди./

Красные флажки окружали разрез, указывая границы запретной зоны. С высоких отвалов вился дымок, там расположилась охрана.

Когда вернулись в забой, уже были подвезены трапы и тачки, подходила подвода с инструментом. Кротов успел разобраться в обстановке и командовал как заправский горняк.

— Звено Сидорова — расчистить снег, уложить трапы — и на откатку. Ты, геолог, и Гурунидзе, берите кувалды — и в забой. Вы, комдив… — Он на миг задумался и показал на куски железных листов. — Уложите вплотную к борту. С них будете лопатой нагружать тачки, это полегче. Вы, Мелевский…

— Виноват, — прервал Его Русинов, вытянувшись, как перед старшим командиром. — Это что, скидка на старость? Ваша личная любезность? Ну нет. Я привык Есть честно заработанный хлеб. Так что позвольте. — Он наклонился и выбрал кувалду.

Забой попался хорошо отработанный, с гладкой подошвой и ровными, как стенка, бортами. Глинистый грунт с галькой, скованный морозом, был крепок, как бетон.

Работали горячо. Подгонял мороз, да и хотелось выработать горняцкую пайку. Старик и здесь был верен себе. Он бил кувалдой по клиньям с каким-то упоением. Анатолий не мог понять, делал ли он это преднамеренно или был уже таким во всём.

Ночь подкралась из-за тумана, потянуло пронзительным холодом. Стало темно, свет костров не освещал забой, и конвоир снял бригаду. Вернулись в лагерь разбитые до изнеможения, но с дровами и полные надежд, что быстро удастся избавиться от общего котла. Было Ясно, на общем питании долго не выдержать.

У столовой очередь. Белоглазову не повезло. Пока получал похлёбку, кто-то вырвал из рук пайку, Едва не опрокинув миску. Да разве найдёшь? Кругом гвалт, ругань, и всюду шныряют подозрительные молодцы, а тут Ещё очки.

Скорей в палатку. Сегодня Есть дрова, и можно будет отдохнуть и погреться. Он выпил суп через край и вышел из столовой.

Мороз отпускал. Выплыла луна — большая, холодная — и осветила тупые вершины сопок. Заискрились безжизненно лиственницы. Снег казался серым. Тени палаток ступеньками легли на тропинку, и Анатолий спускался по ним как по лестнице, с чувством отверженности. Всё было чужим и жестоким — и луна, и сопки, и лес, и лагерь, и люди, а жизнь казалась бессмысленной и ненужной.

Захотелось посидеть у открытой дверки печки, вспомнить что-то домашнее, далёкое и почти забытое. Он распахнул дверь и вбежал в палатку.

У разрумянившейся печки плотным кружком сидели незнакомые парни. Сколько же тут собралось их, любителей прокатиться за чужой счёт. Они варили чифир, сквернословили и вели себя с непостижимой наглостью. Что оставалось делать? Анатолий молча поплёлся в свой угол.

Почти сразу же пришли Гурунидзе и старик.

Явился из нарядной и бригадир.

Впервые Анатолий видел Кротова озабоченным. Его ни о чём не спрашивали. Никогда не поздно узнать неприятность.

Наконец бригадир горестно улыбнулся.

— Как по-вашему, сколько выработала сегодня бригада?

— Двэсти, не мэньше! — не задумываясь, ответил грузин, блеснув глазами.

— Пятьдесят процентов.

— Зачэм так гаварыш? — вскочил Гурунидзе и протянул ладони. — Сматры! Выдыш? Так чэм эты клынья закалачыват? Может, галавам? А? — почти простонал он.

— Да, что-то надо думать. На общем котле оставаться нельзя, — тихо сказал Кротов и начал раздеваться.

Больше никто не проронил ни одного слова.

…Закрутилось колесо жизни. В шесть — подъём, в семь — развод. В девятнадцать — возвращение в лагерь. В двадцать один — вечерняя поверка. Целый день на морозе с кайлом и кувалдой. Пальцы потеряли чувствительность и не сгибались. Анатолий обратил внимание, что всё в нем начинало тупеть и даже мысли, возникая, сразу же потухали.

На прииске было геологоразведочное бюро. Кротов советовал обратиться непосредственно к техноруку и, заручившись Его согласием, подать заявление администрации лагпункта.

Техноруку Попову было уже за сорок. Был он плотный, краснощёкий, с большими усами, мохнатыми бровями и таким грозным взглядом, что сразу пробирал страх. Когда он заходил в зону, то Его громовой голос слышался во всех палатках. Ругался он крепко. Перепадало всем, включая и начальника лагпункта. Особенно доставалось обслуге и ворью. Его боялись.

Обратиться к техноруку Белоглазов так и не решился. Но когда Кротов категорически стал настаивать, объясняя это общими интересами, он подал заявление начальнику лагпупкта. Через несколько дней Его вызвал уполномоченный.

— Э-ээ. Плохи ваши дела, Белоглазов. С такими процентами не много надежды вылезти из общего котла. Да и статьишка у вас?

Если бы не статья… Но что делать? Он и сам знал, что с таким формуляром дальше забоя — запретная зона…

Разговор зашёл о Его взаимоотношениях с Красновым, Колосовым и другими. Это Его потрясло. Почему уполномоченный спрашивал о старых друзьях? Неужели что-нибудь и у них?

Нет, нет, этого не может быть. Но правильно ли он поступил, отрёкшись от прежней дружбы?

Анатолий снова начал вспоминать весь свой разговор в оперотделе.

Он не мог понять, почему уполномоченный так интересовался Кротовым. Куда он гнул? Что имел ввиду?

Знает ли он Улановского? Уполномоченный назвал Его шпионом из Коминтерна. Весь лагерь знает, что это старый большевик, и с ним считаются даже жулики.

Белоглазов повернулся лицом к стене. Вспомнил, как уполномоченный неожиданно спросил фамилию «ошпаренного». Так звали Налимова за содранную на виске кожу.

Налимов тоже заметная фигура в лагере. Иногда он приносит Кротову газеты и подолгу разговаривает с ним. Но что в том плохого, Если их бригадир живёт не одной заботой о пайке?