Черно-серый
Шрифт:
Тогда он взял ручку, опустив горячий напиток на письменный стол. Фотокарточки, над которыми Нил потешался, еще раз оглядел. Для целей выбрал, что не удивительно, свой же портрет. Пару глотков помогли кой чего придумать, и перевернув изображение, принялся писать:
«Случайности все эти мне жутко надоели. Я не ведаю кто я, да и знать не хочу! Верьте – не верьте, дело ваше. Только меня уж изнуряет жизнь людская. Свешали ребенка, свешали всем о личных встречах, кои с девушками имел, теперь ушли и люди, кого терять бы не хотел. Посмотрите во что жизнь превратилась! Я чувствую себя чудовищем, но и нового в миры не приношу. Хочется ли мне быть музыкантом? Поэтом? Нет. Лучшее будущее о коем все твердят не примет меня.
Прощайте! Прощайте! Прощайте!»
От части, эта подпись была желанием привлечь к себе хоть чье-то внимание. Словно брошенный щенок, искал глазами близкого себе человека. Все круги пороков порядком надоели, только никто ж не заметил того, как старательно избегал всех кутежей Собакин. Он будто застрял в одном образе, как актер одного героя. Да и вести себя, честно признаться, по-другому не мог. Действительно, маску оказалось с лица сорвать очень даже не просто. Вернее, невозможно. Нельзя с уверенностью сказать, что двигало им, и в целом чем планировал себя дальше тешить. В голове были мысли о ванне с собственной кровью, да где-то на подсознании он не хотел умирать. Не та стадия горя, но нужный шаг в желании оказаться вновь у всех на виду. Это он уж больно любил!
Ему чудилось, что превращается в собственную тень. Еще вчера душа компании, сегодня пишет печальные строки на фотокарточке. Какой позор! Вот так холерики превращаются в меланхоликов. Быстро, и совершенно незаметно. Он сам понять не успел, когда стал походить на домоседа. Неясно, чего вовсе хотел получить от себя Нил, совсем запутался во всем. Закрадывались мысли, что рожден для богемной жизни – ведь в чем еще может быть его суть? Каждому свой сюжет расписан, только какому следовать – не многие знают.
Как мы помним, Нил львиную долю своей жизни провел в училище церковного хора, то бишь, ничего удивительного, что на слова Юры повелся. Он верил в б-га, и даже прежде думал о том, как однажды будет наказан. Словно осознавал – заслужил. Нет никакого доказательства тому, что карма существует, только он явно считал одно – есть. Вот и въелась все это, каждый день приходилось вспоминать. Несмотря на то, как сильно был влюблен в себя, тогда от чего-то сталось стыдно. Сменить хотелось себя, иль умчаться подальше, начать новый образ жизни. Вопрос о том, почему же Собакин не согласился ехать с родителями остается подвешен. Кажется, он продолжал верить в любовь, хотя в сердце и зарождалась злость. Ничего не вдохновляло, тем паче, наступать на те же грабли не хочется.
Взгляд его стал томным, а закоулки души наоборот – принялись наполняться чем-то светлым. Очень противоречивые мысли. Если вам взбрело в голову, что Нил решил измениться самостоятельно – дело не в том. Поначалу бросал пагубные привычки ради Шофранки, теперь же не знал почему не притрагивается к прежнему. Наскучили знакомые, с коими время проводил. Нашел бы кого интересного, предложили чего потяжелее – согласился. А так, что есть праздник, когда ты каждый день только им и живешь? Это не плохо, но и хорошего, в прочем-то, мало.
Укутавшись в одеяло, продолжая медленно глотать горячий напиток, все думал о себе. Ничего нового, казалось бы, только мысли уже более свежие. Выходит, сам девушек обманывал, пользовался, но в мгновенье ока оказался на их месте? Шофранка получила желаемое и пропала. Очень схоже с ним. Только для чего тогда люди говорят друг другу не врать, быть откровенными? Зачастую он не старался завладеть дамами, на трезвую голову обманывая (и такое, конечно, было, только редко, как он для себя отмечал). Тогда почему приходит эта расплата? Вестимо, вам очевиден ответ. Однако ему – нет. Часто средь таких же людей, как и сам Собакин, бывал – откуда знать где поступает неправильно, лживо трактует для себя заповеди? При всех обстоятельствах, считал, что отличается от остальных только лишь своей прямолинейностью. Кто сейчас не выпивает? Сам себя развлечениями гробит, других ни в коем случае не обижая. Разве имея интимные отношения с девушками – кому-то изменяет? Вот он и считал, что плохое делает лишь одно – частенько грубит.
Еще не до конца был уверен в решении порезаться, ведь в полной мере не понимал чего хочет достичь такими действиями. Уж очень самовлюблен, чтоб избавляться от прелестного тела. Да и что там, за смертью? Требовала душа чего-то интересного. Хотелось ему любви и обожания. Такие вот артисты бывают, многим славы не хватает. Так что, судя по характеру, работа Собакина была его полноценным призванием.
Теперь он не ловил нежные мысли, не строил планов с любимой дамой. Тогда ему была интересна иная женщина.
– Фрося! – только размышлял о том, как часто хамит, и тут вновь совсем непочтительно зовет пожилую женщину. Нисколько Нил не забыл имени прислуги, однако знал, что выразившись иначе словит на себе удивленный взгляд. А если вовсе спросит? Тот в секунду покраснеет, да ничего сказать не сможет.
И вновь явилась Ефросинья Павловна. Передвигалась она медленно, что старушку сильно напрягало – хозяин на это часто ругается. А ей нечего поделать – годы берут свое. Страшно тревожилась, ведь и на сей раз долго ноги волочила до покоев, однако гневаться Нил не стал. Ненавидел он, когда люди не выполняют просьбы в считанные секунды. Дико неприятны Собакину были и такие вещи как, к примеру, пепел в тарелке, а не в пепельнице, неаккуратность в одежде, когда люди нагло врываются в личное пространство и многое другое. То, к чему был приучен с детства. Тогда же, от чего-то на гадкое, как всегда думалось, поведение прислуги, ему было чхать.
Он протянул ей фотокарточку. Старушка с изумлением поглядела на Собакина. Абсолютно трезв, к тому же уж очень спокоен. Что новое появилось в мире грехов, приводящее к такому состоянию? Ей не знать. Осталось выждать указаний, а пока в сморщенных, похожих на сушеный виноград, руках, она трепетно держала картинку, читала текст.
Кажется, Собакин не до конца знал, как правильно выразить свои мысли. Облокотившись на спинку стула, загадочно посмотрел на горничную. Та, конечно, в полном недоумении.
– Ну-с, когда помру, передай кому-нибудь, – ждал реакции «Фроси», хотя и говорил достаточно неоднозначные вещи.
Ефросинье Павловне было совершенно неясно, почему он решил заняться этим именно в ту пору, от чего текст такой маленький и бессмысленный. Это абсолютно не похоже на предсмертную записку. На секунду промелькнула мысль, что тот вновь издевается над ней. В сердцах вскрикнула «мерзавец!», при том не теряя спокойного лица.
– Кому? – хотя ей все ж было интересно как развернет ответ Собакин. Такие вопросы не стоило задавать учитывая его вспыльчивость, но прислуга решилась.
– Кто опомнится, тому и дай, – сам того не замечая, повысил тон. – Сейчас чего мне ждать и гадать? Кто умер, кто уехал, а кто просто ушел.
Очевидно, старушку совершенно сбивала с ног некая инфантильность ее работодателя. Чуть чего, сразу в печаль и тоску! Думалось ей, коли деньги есть – нечего плакаться. А тут из-за какой-то чепухи о смерти говорит. Она не сравнивала его мизерные проблемы, с теми, какие ныне у людей. Тем не менее, каждому свое. И что мудрёного, ей не было жаль хозяина, сама при первой возможности бы удушила.