Чтение онлайн

– Зачем об этом спрашивать?

Лариса положила руку поверх его пальцев, но тут же отняла. Зрителей было предостаточно.

– Короче, мы с другом вернулись, а деда нигде нет. Если он утонул, то где лодка, весла? Удочка, в конце концов?

Разве что лодка опрокинулась...

– Бедная Любовь Семеновна!
– сказала Лариса.

Борис увидел слезы в ее глазах. Он никого не встречал чище и отзывчивей этой девушки. Которая раньше была для него питерской студенткой, а теперь учит детей на станции Новолуково.

В зал ожидания стремительно вошел высокий, статный и довольно черный человек. Онемели капризные дети на скамейках. Попрятали глаза их хорошо воспитанные родители. У грузной женщины в окошечке кассы открылся рот. Желающие вновь получили возможность рассмотреть получше ее похожие на пеньки гнилые зубы.

А мулат решительно направился к парочке и плюхнулся рядом с Ларисой. Она инстинктивно прижалась к Борису. Никто еще ничего не сказал, а изощренный в любовных утехах африканец сразу все понял.

– А ты, Борька, времени не терял. Это я вижу. Познакомишь с девушкой?

В распахнутую дверь вокзальчика ворвался гул приближающегося поезда.

– Ну, ты даешь!
– сказал Борис, поднимаясь.
– Я тут уже икру мечу. Бери скорей куртку. И сумку. Это же наша электричка подходит. Тебя только за смертью посылать.

8

С высоты своего положения Катя пыталась увидеть то, что происходит внизу.

Она вытягивала шею, заглядывала слева, заглядывала справа...

Тщетно. Удавалось рассмотреть лишь стриженную, словно под горшок, голову с очками и длинным носом. Перхоть в темных сальных волосах. И белый воротник халата.

"Вот так мои пациентки пытаются разобрать, что я там с ними вытворяю, подумала Катя Кондратьева.
– А видят только мою голову между собственных ляжек".

– Колька, Гиппократ, ты еще долго собираешься мной любоваться? поинтересовалась она у бывшего однокурсника Николая Одинцова.
– Смотри, не перевозбудись.

Длинный нос Одинцова выехал из ее внутренностей.

– Одевайтесь, женщина, - равнодушно бросил гинеколог.
– Срок беременности - девять или десять недель.

Катя присвистнула и стала выбираться из гинекологического кресла.

– Колька, ты что, одурел?
– жалобно спросила Катя, натягивая трусики. Я ж ничего не чувствовала до последних дней.

Николай Одинцов очень походил внешне на другого Николая. На писателя Гоголя. Кроме длинного носа и стриженной, словно под горшок, шевелюры, у гинеколога были тонкие губы, тонкие усики и бледная кожа. Темные волосы были жирными и покрытыми перхотью, против которой бессильны все достижения компании "Procter & Gamble". Даже очки, которых Гоголь не носил, ничего не меняли.

Одаренный такой внешностью студент Одинцов безуспешно штурмовал в институтские годы сердце Кати Кондратьевой.

Сейчас он безумно хотел ее. И безумно ревновал к тому счастливчику, которому Катя позволила сделать себя беременной.

Гинеколог Одинцов вынужден был скрывать эти нежные чувства. Первым делом он уселся за свой стол. Посоветовал, стараясь не вибрировать голосовыми связками:

– Можешь подождать часок, пока откроется кабинет УЗИ. Сама все увидишь на мониторе.

– Вот черт.
– Катя закусила губу, чтобы не расплакаться.
– Только этого не хватало. Как все не вовремя!

– Катенька, я еще ни разу не слышал от женщин, чтобы нежелательная беременность была кстати.

Она уже оделась и причесывала пышные рыжие волосы перед зеркалом, которое висело над раковиной. Не сдержалась и пустилась в ненужные, в сущности, объяснения:

– Я серьезно, Коль. У меня дед с бабкой пропали.

– Как пропали?!
– Одинцов наморщил лоб, в точности как великий русский писатель.
– Что значит "пропали"?

– А вот так. То и значит. Они в деревне жили. Дед с рыбалки не вернулся. Ни лодки, ни весел, ни деда, понимаешь?

Даже удочку не нашли... А бабка вообще неизвестно куда делась. Она дальше магазина никогда не отлучалась... И собака странно себя ведет.

Гинеколога охватил мистический ужас.

Он вспомнил фильм "Собака Баскервилей".

– Какая собака?

– Да Тузик наш. Он возле бабушкиного дома на цепи сидит. Был большой, лохматый и очень добрый. А теперь большой, лохматый и очень злой. Рычит, никого к себе не подпускает и лает куда-то в сторону озера. Может, по деду тоскует?

Дед с рыбалки всегда с той стороны приходил.

– Ну и ну...
– Николай Одинцов развел руками.
– А милиция?

Катя забросила на плечо сумочку и собралась уходить.

– Что милиция?!
– крикнула она и повторила: - Что милиция?! Ищет милиция. Там на тысячу квадратных километров два милиционера. Старший лейтенант и сержант. Папа вчера оттуда вернулся. На него смотреть страшно. Осунулся, глаза красные, лицо серое. Это же его родители исчезли, представляешь? Родная мать! Родной отец!

Неожиданно она повернулась и бросилась в обход гинекологического трона, на котором только что лежала, к столу врача.

Одинцов вскочил, как ужаленный. Катя уткнулась лицом в белый халат у него на груди и разрыдалась.

– Катенька, - гладил ее трясущиеся плечи гинеколог, - Катюша, успокойся, все будет хорошо, все образуется, бабушка с дедушкой найдутся.

– Не-е-е-е-ет, - подвывала Катя в ответ.
– Не найдутся, им по семьдесят с лишним лет...

Волна нежности и сострадания душила Николая Одинцова. Из тщедушного очкарика он в собственных глазах превращался в супермена. В защитника всех униженных и оскорбленных на земле.

Дверь гинекологического кабинета распахнулась. На пороге выросла длинноногая крашеная блондинка. И застыла с открытым ртом.

– Разве вы не видите, что у больной истерика?
– заорал супермен Одинцов.
– Немедленно закройте дверь!

– Жуть какая, Коленька!
– всхлипывала Катя.
– Ну кому это нужно?!

– Может, они тяжело болели и решили уйти из жизни сами?
– предположил похожий на писателя гинеколог.
– Вот как эти... Ну, коммунисты французские...

Как их? Дочка Маркса - Лаура, кажется.