Чтение онлайн

И ее муж, Поль Лафарг. Помнишь?

От такой несусветной глупости Катя Кондратьева даже плакать забыла.

– Не помню, - призналась она.
– Чтобы помнить, нужно было когда-то знать.

Ее слезы расплылись на груди гинеколога огромным серым пятном.

– Ну как такое можно не знать?
– Николай Одинцов был неподдельно огорчен.
– В тысяча девятьсот одиннадцатом году Лауру и Поля Лафаргов нашли мертвыми. Сорок три года они провели вместе, сражаясь за интересы рабочего класса.

Ей исполнилось шестьдесят шесть, ему - шестьдесят девять лет. Они решили, что старость помешает им бороться за интересы рабочего класса, и отравились.

Катя даже улыбнулась. Сейчас, с блестками слез в длинных ресницах, эта улыбка делала ее неотразимой. Она дотянулась рукой до длинного носа своего однокурсника и легонько щелкнула.

– Дурак ты, Колька, - вздохнула она.
– Каким был, таким и остался. Я ж тебе русским языком объясняла, что дед Костя с рыбалки не вернулся. А бабушка вообще неизвестно где...

Гинеколог отважился протестовать:

– А что? Я прекрасно помню, ты еще на третьем курсе рассказывала, какой у тебя дед замечательный! Фронтовик, заслуженный колхозник, ветеран КПСС...

Сколько ему, ты говоришь?

– Семьдесят пять.

– Ну вот. Видишь? Это уже старость, куда ни кинь. Решил не быть никому обузой. Избрал достойный мужчины уход из жизни. Не на деревенской перине скончался в страшных мучениях, а ушел как воин. Как защитник отечества и ветеран колхозного строительства. Может, и бабка так? Только она какой-то свой, чисто женский путь избрала, а?

Катя всмотрелась в похожее на писателя Гоголя лицо.

– Боже, какой идиот!
– сказала она.
– Ты мне, знаешь, о чем напомнил? Об одном дикарском обычае. У меня друг есть.

Мулат, из Африки. Он рассказывал: в его племени еще лет пятнадцать назад существовал один обычай. Если жена заявляла, что муж из-за старости не выполняет супружеских обязанностей, племя устраивало праздник. Били барабаны, все плясали, пели и пили вино. А старик должен был на центральной площади совершить ритуальное самоубийство. Броситься на торчащее из земли копье.

Гинеколог не только внешне походил на Гоголя, но и, очевидно, душой. Коля Одинцов с детства был очень впечатлительный. От услышанного его передернуло. Одно дело Лаура и Поль Лафарги, которые цивилизованно, по обоюдному согласию, приняли яд. Другое дело - первобытная африканская жестокость. Он уже не казался себе суперменом.

– Катька!
– вскричал Одинцов.
– Уж не от своего ли черного друга ты залетела?

Одинцов был совершенно прав, поэтому в гинекологическом кабинете прогремела звучная оплеуха. Удар был такой силы, что молодой специалист Одинцов не удержался на ногах. Он шмякнулся на стоящий позади стул. Схватился за щеку.

– Сволочь! Расист!
– в бешенстве завопила Катя Кондратьева.
– Вот рожу!

Рожу ребенка всем вам на зло!

Она резко повернулась и устремилась к выходу. Ногой распахнула дверь в коридор.

Оттуда раздались сдавленный крик и стук упавшего тела. У гинеколога Одинцова округлились глаза. За дверью Катя обнаружила длинноногую крашеную блондинку. Девица медленно поднималась с пола, держась за голову. И одновременно - за правую ягодицу.

– Катерина, - раздался из кабинета стон Одинцова.
– Что ты вытворяешь?..

– А пускай не подслушивает, тварь невоспитанная!
– рявкнула Катя Кондратьева и ринулась к лестнице.

9

В Петербургском государственном цирке один-единственный кабинет не был оклеен афишами, как обоями. Кабинет начальника отдела кадров. За двухтумбовым столом сидел толстый-лретолстый мужчина, в котором лишь богатое воображение могло узнать прапорщика Сергея Иванова.

Ничто не выдавало в его нынешнем облике бравого вояку из великой эпохи.

Пожалуй, ни в одной армии мира не существовало военной формы, в которой уместился бы сейчас Сергей Михайлович.

Посетителям представал нормальный современный российский чиновник. В меру бюрократ, в меру хитрый, в меру коррумпированный. После многолетней службы в должности старшины роты Иванов моментально освоил новое дело. Не зря говорят, что армия - школа жизни.

"Ни хрена себе, - промелькнуло у него в голове, когда он увидел вошедших.
– Мы с Васькой черномазых на уши ставили, а Васькин сын с ними дружбу водит!"

– Присаживайтесь, хлопцы, - приветливо махнул рукой Иванов.
– Тебя, Борька, не узнать. Совсем большой. На отца похож.

– Дети всегда внешне похожи на отцов, - улыбнулся Борис, устраиваясь на стуле.

– Я другое имел в виду. Ты мне Василия того, молодого, напомнил. Тебе сейчас сколько?

– Двадцать.

– А папе было двадцать четыре, когда мы познакомились. Зато мне тогда было именно двадцать. Так что вижу тебя, а вспоминаю нас. Тогдашних, навсегда оставшихся в прошлом. Какое было время, черт возьми...
– Сергей Михайлович мотнул головой, отгоняя героические воспоминания.
– Но давайте ближе к делу, хлопцы. Насколько я понял, ты, Борис, хлопочешь о трудоустройстве своего друга.

– Да. Он из Бенина. Страна небогатая. Присылают такую стипендию, что можно ноги протянуть.

– Ясно, - кивнул Иванов и впервые обратился к молодому вождю: - Паспорт с собой?

– Конечно!

Кофи достал из кармана зеленый бенинский паспорт и подал кадровику. Тот стал листать изрядно замусоленные почти за пять лет страницы.

"Ага, вот этот штампик!
– обрадовался Иванов.
– Тогда все в ажуре. Такой серьезный аргумент, что и Василий не обидится".

Он поднял глаза и сочувственно перевел их с Бориса на Кофи и обратно.

– Ничего не попишешь, хлопцы, - сказал Иванов и протянул раскрытый на нужной странице документ.
– Вот российская въездная виза. А ниже, видите?

Штамп: "Без права работы по найму".

Если я человека с таким штампом приму на работу, - значит, его выгонят, а меня уволят и отдадут под суд. Скажут: "У нас своих безработных хватает, а начальник отдела принимает иностранцев". И сделают вывод: Иванов берет иностранцев за взятки.

Кофи сидел с непроницаемым лицом, как и положено вождю.