Чтение онлайн

— Ох, пусти, твоё благородие, — прохрипела девка, — рука! Больно!

— Лизка! — проорал благородие, — лахудра рыжая, ты жива?!

— Да теперь уж и не знаю, Павел Ильич, в голове какое-то кружение сделалось. Видать помираю.

— Я те помру! — бушевал здоровяк, — Я те так помру, зараза, что слово сие непотребное навек забудешь.

И по-новой Лизку в объятья ухватил, но уже осторожненько.

— С рукой что?

— Да пустое, — занозила чуток по неуклюжести своей извечной.

— Сашка-то, жив? — зачем-то понизив голос, поинтересовался Павел Ильич.

— Пф-ф, скажете тоже, — фыркнула рыжая, — что ему сделается, собутыльнику вашему. Вона в трактире с Лукою снедь заказывают.

— Прошка, — вновь заголосил благородие, — животное ленивое, ну-ка мухой в трактир, и чтоб всё вино которое там имеется у меня на столе было.

— А пожрать? — возмущенный голос прозвучал из кареты, и на божий свет явилась заспанная, небритая рожа.

— Пёс с нею, с едой, — категорично отрезал гвардеец, — Темников живой, представляешь, Прошка! А мы хоронить его едем.

— Дык лошадок-то распрягать, штоль? — подал голос невзрачный мужичок, сидящий на козлах.

— Распрягай, — барственно махнул рукой здоровяк, — мы теперь дня три никуда не тронемся.

— А вот это вряд ли, твоё благородие, — хитро прищурилась Лизка, — вы, коли оглянетесь, то заметите что мы не сами по себе странствуем.

За время этой эмоциональной беседы, всё семейство Барковых успело покинуть экипажи, и теперь, с интересом, взирало на здоровущего гвардейца. Дашка, от любопытства, ажно рот раззявила, и ногой притопывала в нетерпении. Павел Ильич, как-то по детски, смутился и даже покраснел слегка.

— Прошу меня простить, сударь и сударыни, позвольте представиться — подпоручик лейб-гвардии Преображенского полка Востряков Павел, — и ножкой шаркнул. Дескать, куртуазность проявил.

Барков, скрывая усмешку, в ответ представился, и жену с дочерями отрекомендовал. Востряков покивал, к ручкам приложился, и на рыжую глядит. Мол, и в чём подвох? Почему присутствие сих господ дружеской пьянке помешать должно?

— Ах да, — вроде как спохватилась Лизка, — ты же не знаешь, твоё благородие. Ольга Николаевна ни кто иная как Александра Игоревича невеста наречённая. И в столицу мы едем дабы венчание провесть, по обычаю и по достоинству.

— А? — удивился благородие, — С кем венчание?

Лизка вздохнула тяжко, и принялась объяснять как дитяти неразумному, — Венчание. У Ольги Николаевны. С сиятельным княжичем Темниковым Александром Игоревичем. Женится княжич, отхолостяковал значит.

— Но зачем, — недоумённо покрутил головой Востряков, — это ж Сашка. Как же?

— А вот так, — сурово отрезала Лизка, — под венец и неча тут!

— Сашка, — загорланил Павел Ильич, чуть ли не бегом бросаясь ко входу в гостевую избу, — бес заполошный, ты чего удумал?! Куда тебе жениться?!

— Так лошадок-то распрягать, али как? — вновь послышалось от Востряковской кареты.

— По-моему я ему не понравилась, — задумчиво отметила Ольга.

— Ну и друзья у княжича, — прищёлкнула языком Софья.

— Отличные друзья, — отрезала рыжая, — верные и отважные. Вы понравились его благородию, барышня. Вот увидите, уже завтра он за вас любом горло перехватит ибо жена друга — святее богородицы, прости меня господи за речи глупые, но это так. Лошадей распрягай: на один день тут останемся, да колесницу свою в каретный сарай загнать не забудь. А то знаю я ваше племя ленивое. Разбаловал вас Павел Ильич на беду себе. Ну, ништо, я вас быстро обучу с какой стороны у жабы лапки.

— Сильна! — уважительно прокомментировала Соня.

А Дашка, только глазами хлопала да головой качала восхищённо.

— И всё же, Лиза, — укоризненно заметила Ольга Николаевна, — не слишком ли вольно ты с его благородием говорила. Дворянин ведь.

— Дворянин, — согласилась Лизка, — да ещё с таким древом генеалогическим которому иные короли в Европах позавидовать могут. Но то всё наносное, а про меж собою мы по-дружески разговор ведём, была там одна история вот и сдружились. Нет-нет, — завидев любопытство в глазах Дашки, она протестующе подняла руки, — так, пустяк, нелепица, даже разговору не стоит.

Октябрь 1746

Паша Востряков пил. Пил долго упорно и безрезультатно — настроение не выравнивалось. Пышногрудая красотка Гретхен, унылым кулём, висла на его коленях, и уже не предпринимала попыток утащить в комнату, казалось бы, першпективного клиента. Напротив, она разделяла его дурное настроение и четвёртый кувшин вина. А потому, со всей страстию гулящей девки, жаловалась молодому Преображенцу на судьбу злодейку. По-немецки, разумеется. Паша кивал и угрюмо поддакивал ей на русском и с матюками. Словом друг другом они были довольны, а вот жизненными обстоятельствами не очень.

И ведь не сказать что Востряков был так уж дружен с фон Рутом. Нет, при других обстоятельствах их и приятелями то сложно было назвать, но то как его к ссоре подвели, а после зарезали у всех на глазах, поднимало бурю негодования в справедливой душе Павла Ильича. Да он ещё и секундантом у барона побыть вызвался, оттого и наблюдал всё из первых рядов, из партера.

Кому-то пьяному да невнимательному и могло показаться что всё вышло так как им представили, только вот он, Востряков Пашка допьяну напиться не успел и видел то что под покровом балаганным пряталось. К сожалению. Почему, к сожалению, а потому что не мог он мимо лицедейства сего подлого пройти, такая уж натура у него. Таким его батюшка воспитали. И княжича, лицедея зловредного, непременно к ответу призвать требовалось, за поругание чести дворянской. А то что княжич сей, зело опасен, невзирая на обманчиво юную внешность и нежный возраст, он ещё на ассамблее понял. И пёс бы с ним, что в честной драке опасен, острой стали Востряков бояться не привык. А вот хитростей всяких, да пакостей дипломатических Павел Ильич бежал как чёрт ладана. Вызови такого, а он всё так перекрутит что над тобой весь двор насмехаться станет. Впрочем, что гадать, он уж всё решил — дуэли быть. Ибо нельзя..., и потому что!

Востряков одним глотком осушил кружку и, аккуратно переместив осоловевшую Гретхен с колен, поднялся из-за стола.

Сырой Питерский воздух, несколько остудил разгорячённое чело Павла и хмель понемногу начал сдавать свои позиции. Впрочем, Востряков понимал что это ненадолго, потому заторопился домой, надеясь успеть к тому времени как его окончательно развезёт.

Срезая углы, и время от времени заплетаясь неверными ногами, Паша упорно продвигался к намеченной цели, покуда из уличной тени не выметнулись ему наперехват две тени. В книгах, что довелось ему читать (а надобно заметить, что к этой забаве Востряков был равнодушен) злодеи, обычно, сначала разговоры разговаривали. Ну, там — «Жизнь или кошелёк» ещё что ни будь в том же роде. Но то у них, в Европах. Петербуржские же ребятишки Ваньки-Каина[1] разговорами брезговали, всякой трепотне дело предпочитая.

Как бы не был пьян, Павел Ильич а среагировать успел правильно — отпрыгнул в сторону, да шпагу на свет божий выдернул. Только душегубцев тех не двое оказалось, третий, что до поры в тенях прятался, вынырнул нежданно, и дубинкой по руке Вострякова перетянул. Да так что аж пальцы хрустнули, а шпага, звякнув жалобно, в сторону отлетела. Те двое, что первыми обозначились, тоже труса не праздновали, и, сблизившись в ножи его приняли.

Какое-то время, молодому Преображенцу отмахиваться удавалось, руками от лезвий закрываясь, но потом он ухватил одного из нападавших и, прикрываясь им, прочь из проулка пятиться принялся. Понадеялся Павел Ильич на силу свою, да зря. Детина, что в захват ему попал, тоже крепость телесной не обижен оказался. А Востряков, мало что пьян, так и руда из порезов, далеко не тоненькой струйкой, выбегала. Почувствовал он как руки слабеть начали, как холодок неприятный по хребтине подниматься стал, да искорки синенькие в глазах увидел. И так обидно ему вдруг стало, так неправильно показалось смерть принять не в сшибке честной, а от каких-то татей заугольных, что рванулся Востряков изо всех сил, рванулся да не вырвался.