Чтение онлайн

Но вот, когда перед глазами и вовсе темно сделалось, прямо над ухом выстрелом грохнуло, и эхо по переулку загуляло. А душегубец, в руках Павла обмяк и на него завалился. Дальнейшее Востряков урывками помнил, вроде драка ещё продолжалась какое-то время, потом его тащили куда-то, перевязывали да ворочали, но кто это был и откель взялся неведомо.

В себя Павел Ильич поздним утром пришёл, в состоянии изломанном. Мало того что пострадал в драке изрядно, так тут ещё и похмелье противное, глотку сушит да дрожь по пальцам запускает. Или то от кровопотери? Да пёс его знает! Востряков разлепил глаз и осмотреться попытался. Ну что сказать, выхаживали его явно не в лачуге. Опочивальня светлая, высокая, богато украшенная. Бельё на кровати батистовое тонкое, и пахнет приятно. Хозяин сего великолепия явно не бедствует. Значит деньгами отдариться не получится. На краю зрения тень мелькнула, не один он, выходит, в комнате.

Востряков попытался губы разлепить да попросить воды, но лишь сип издал невнятный. Впрочем, его поняли.

— Опамятовались никак, ваше благородие? — произнёс ласковый девичий голос, — А вот мы вам водицы сейчас.

К губам страдальца прикоснулся холодный металл кубка и живительная влага потекла в иссохшее горло.

— Благодать! — восхитился Павел Ильич, ощущая, как душа возвращается в бренное тело, — Кто ты, спасительница?

— Лизка я, — подробно объяснила незнакомка.

— Угу, — принял к сведению Востряков, — а как звали достойного мужа которому посчастливилось вашим, Лизка, батюшкой оказаться.

— Так, Тимоха же, Синица, — как о чём-то само собой разумеющемся сообщила Лизка.

— А вот скажите, к примеру, любезная Елизавета Тимофеевна, где я?

— У меня в гостях, — послышался хриплый голос от двери.

Востряков заморгал, силясь прогнать туман из глаз и рассмотреть своего благодетеля. Получилось. У входа в опочивальню стоял здоровенный седой детина с рожею свирепой и благородными чертами не обременённой. Совсем не так представлял себе Пашка Востряков своего спасителя. Он перевёл взгляд на ту что поила его водою, — улыбчивая мордаха вся в конопушках, рыжие патлы, не убранные в косу, а болтающиеся как господь управит. И, отчего-то знакомые, лисьи глазища, с рыжей радужкой в тени рыжих же ресниц.

— Здесь я сударь, — послышался всё тот же хрип с другой стороны кровати, — позвольте представиться: наследный княжич Темников Александр Игоревич.

— Рад знакомству, — привычно отреагировал Востряков, поворачиваясь, и, неожиданно для себя хохотнул.

Княжич, недоумённо, вздёрнул, и без того приподнятую шрамом, бровь.

— Что-то смешное?

— Прошу прощения, — исправился Павел Ильич, и снова хохотнул, — просто я вас на поединок вызвать собирался.

— И-и? — продолжал недоумевать Темников, — Выздоравливайте, да и вызывайте на здоровье. Что мешает?

— Да как-то, — смутился Востряков, — вы же мне жизнь спасли, теперь неуместно выйдет.

— Ой, да бросьте вы, — надменно выпятил губу княжич, — с каких это пор, спасение жизни стало мешать брюхо вспороть спасителю?! Ну, и чтоб вам легче стало, так ваших противников я не трогал. Даже шпагу не обнажал: больно надо было, честную сталь о всякое отребье пачкать.

— Не вы?! — изумился Павел, — А кто тогда?

— Ну, того, с кем вы обнимались, Лизка пристрелила. А друзей его Лука упокоил, — он мотнул головой в сторону угрюмого здоровяка молчаливо подпиравшего стену, — так что не тревожьтесь. Спокойно поправляйте здоровье, а после видно будет.

И ушёл, стервец, не попрощавшись даже, и громилу своего увёл.

— А? — как-то даже, с недоумённой обидой, воззрился на рыжую Востряков, — Это, как?

— Так его сиятельство, же! — озорно улыбаясь, пояснила рыжая, — Как иначе, то?

— Ну да, — хмыкнул Павел, — иначе никак. Но всё одно, противу чести это, — слуг в бой посылать, а самому за их спиной прятаться.

— Это вы про кого сейчас, ваше благородие, — нехорошо прищурилась Лизка.

— Да про княжича вашего, — Востряков никогда не мог удержать своё мнение при себе, оттого и в чинах не рос. Вот и сейчас: ляпнул, а после задумался — «стоило, ли»?

— С чего бы это, он за спинами прятался? — тем временем, горячилась девка, — коли с оставшимися двумя в бой вступил.

— С какими? Их же трое было!

— Дык, трое на вас, да ещё пара для пригляду.

Востряков со стыда прикрыл глаза и покраснел, невзирая даже на малокровие, — но погоди, он ведь сказал что шпагу не доставал даже, невместно, дескать!

— Верно, — согласилась рыжая, — не доставал. А зачем, коли Александру Игоревичу, в тот вечер, палаш абордажный подарили. Он его домой в руках нёс к весу привыкал, вот и опробовал в деле. Так что вы, ваше благородие, допреж упрекать кого, вникните в дело, для начала.

И, пристыдив раненого, Лизка удалилась, недовольно покачивая задом. Как уж ей это удалось продемонстрировать неведомо, но именно что недовольно.

А Павел Ильич остался размышлять о том кто же таков странный княжич Темников, и от чего его прислуга ведёт себя столь нагло. Ещё он думал что, наверное, стоит извиниться перед его сиятельством за мысли свои не справедливые, и что Темников ему почему-то нравиться. И от осознания этого обстоятельства Востряков пребывал в недоумении.

Ноябрь 1748.

Сразу же по приезду в Петербург, Ольга Николаевна оказалась в центре внимания. Для начала, за неё уцепилась Варвара Семёновна Зварич — маменька Софьиного мужа. Ну да, Барковы в особняке семейства Зваричей остановились, не к Темниковым же им, в конце концов, ехать — неприлично. А Зваричи, всё же, родня.

Варвара Семёновна к Ольге отнеслась, по-матерински ласково, с участием. Обо всём расспрашивала, называла «душечкой» и «голубушкой», чем несказанно удивила младшую Баркову. Ольга-то, со слов сестры, полагала что свекровь Сонина — женщина властная да суровая, всю семью в жёстких руках держащая, и к девицам провинциальным некоторое предубеждение имеет. А тут, сама ласка да любезность. Софья на Ольгино недоумение рассмеялась только, а после разъяснила сестрице наивной, что волка с левреткой путать не стоит. Одно дело наглая деревенщина, которая сыночка любимого, не иначе как, обманом захомутала. И совсем другое человек, через которого с самими Темниковыми породниться выходит. Ольга подумала и согласилась, хотя, на сравнение себя с левреткой и обиделась.

После на неё племянники набросились, чем привели Ольгу Николаевну в трепет. Она-то, в силу невеликого опыта, полагала что детвора неразумная, по примеру её братца, будет тихой да стеснительной. А вот как бы не так. Эти два громогласных, ни на миг не останавливающихся, волчка в четыре руки задёргали новую тётю, и в два горла, не выговаривая половину буквиц, вывалили на неё ворох важных сведений. От несвоевременного окота кошки Маньки до горделивой похвальбы умением самостоятельно ходить на горшок. Ольге оставалось лишь восхищаться, кивать, и внутренне сомневаться — а хватит ли у неё сил своего ребёнка вынянчить.

На следующий день, Баркова не нашла в себе сил отказаться от ознакомительной поездки по Петербургу, а потому была обряжена, засунута в карету, и отправлена развлекаться. Столица произвела на Ольгу Николаевну ошеломляющее впечатление, но вовсе не то коего она ожидала. Нет, конечно, сады, дворцы и каналы, по иноземному строгий и по-русски отчаянный облик города не оставил её равнодушной. Но смутило её не это.

Люди, невообразимо-огромное количество людей, военных и статских, в мундирах и партикулярном платье. Они были везде. Они ехали в экипажах и верхом, передвигались пеше и стояли бездельно на проспектах. И их было много, очень много. Ольга никогда столько людей не видела, и это, даже, не напугало её а скорее заставило напрячься, почувствовать себя неуютно, не защищённо. Эх, а она так хотела набраться сил и смелости перед завтрашним днём. На завтра они, то есть семейства Барковых и Зварич, с визитом приглашены были в особняк Темниковых.