Черный Принц (СИ)
Шрифт:
Она поставила поднос на столик, а столик подвинула к кровати. Обернулась, махнула кому-то рукой…
…не стоило надеяться, что Марта пришла одна.
Сопровождают.
Чтобы Таннис глупостей не наделала. А разве это глупость - спасти того, кого любишь? Если он жив… он не имеет права взять и умереть, потому что тогда ее мечта навсегда останется рисованной картинкой, той, где белый берег и молочное море.
На подносе Марты стоял уже знакомый чайник.
– Нет, - Таннис, вцепившись в столбик, которые, казалось, покачнулся под ее весом, встала. Или не столбик качался, а сама она, не избавившаяся от остатков чая.
– Тебе надо поесть, - громко сказала Марта.
Не Таннис, тому, кто за дверью… и не закрыл, по ногам сквозняком тянет, значит, точно не закрыл… а сил не хватит, чтобы Марту одолеть, не говоря уже о том, другом… он входит в комнату и, окинув ее взглядом, говорит:
– А неплохо устроилась…
– Выйдете!
– Марта становится между этим человеком, чье лицо плывет и меняется, и Таннис.
Уходить он не спешит.
Приближается.
Ботинки его скрипят премерзко… и хрустит накрахмаленный манжет, который выглядывает из-под темного рукава. Почему-то Таннис очень четко видит и рукав, и этот манжет, и черный глаз запонки.
– Грент…
– Я, дорогая, соскучилась?
Отступать некуда и убежать не получится, а Грент отодвигает старуху и, вцепившись в волосы, дергает, запрокидывает голову. От него воняет одеколоном, а Таннис отвыкла от резких запахов… Кейрен их не любил… Кейрен в доме… и надо ему помочь, иначе…
– Какая-то ты бледненькая, - он легонько шлепнул по губам, и если бы не рука в волосах, Таннис упала бы.
– Немощная… и вправду приболела? Это будет печально, если ты загнешься от болезни… нехорошо будет по отношению к старому другу… ты же не хочешь старого друга огорчить?
– Если вы не выйдете немедленно, я… - Марта вцепилась в рукав Грента.
Старуха в смешном платье из розовой парчи.
…в зверинце Кейрен показывал розовых фламинго, располневших и грязных, словно сшитых из перьевых лоскутов… и она похожа… толстый старый фламинго.
Мысли все-таки путаются, нелепые такие, самой смешно.
– Я Освальду пожалуюсь.
– Жалуйся, - бросил Грент, но руку разжал и толкнул в грудь, опрокидывая Таннис на кровать.
– Но мы ведь оба знаем прекрасно, что ему не до того…
Он наклонился, дохнув в лицо табачной вонью, и вытер пальцы о ночную сорочку.
– Не надейся, детка, что я о тебе забыл.
– Осмелел, - буркнула Марта, когда Грент отступил к двери. Выйти он не вышел, прислонился к косяку, скрестив руки, и смотрел… - Ничего, и на него управа найдется…
Марта вытащила из шкафа свежую рубашку.
– Отвернись!
Грент сделал вид, что не слышит.
Плевать на него… забыть… и стянуть влажную, пропитавшуюся испариной ткань. Кожа мгновенно покрывается сыпью, и теплые салфетки, которыми Марта вытирает пот, не помогают. От них только холоднее.
Хорошо.
В голове проясняется. И злость тоже помогает… чай пить нельзя… но откажется - и Грент с преогромным удовольствием вольет этот чай в горло. Иначе надо, но…
– Кушай, деточка, - Марта помогает пересесть в кресло и заботливо набрасывает на плечи собственную шаль, некогда розовую, пуховую.
Пух вылинял. Цвет поблек. К растянутым ниткам приклеились крошки печенья. От шали воняло плесенью и сердечными каплями.
– Кушай, - Марта сунула в руки высокую миску.
– Тебе надо…
…надо, чтобы были силы.
Ложку. И еще, вкус почти не ощущается, только то, что суп жирный и этот жир оседает на языке. Он покрывает нёбо, и само горло, и кажется, желудок тоже. Но Таннис послушно глотает.
Ложку за ложкой.
Закусывает кисловатым хлебом.
И старается не думать о Гренте, который следит… почему он?
Освальд обещал…
…нельзя верить. Не друг.
Не враг.
Кто?
– И печенье, печенье попробуй… а я тебе волосы расчешу… вот так… а то спутаются, обрезать придется… а жаль, мягкие какие…
Марта что-то еще лопотала о волосах и гребнях, о лентах, которые она любила, но собственные ее косы давно поредели… да и в ее ли годах о лентах думать… Таннис слушала, глядя в мутное зеркало, не видя в нем себя, но лишь Грента.
Не уходит.
Почему он не уходит? Не верит, что Таннис и вправду слаба?
– Он сволочь, - доверчиво сказала она Марте.
– Еще какая, - ответила та, не уточняя, кого именно Таннис имела в виду. И наклонилась, пытаясь поймать непослушный локон.
– Мальчика я выпустила.
Что?
Таннис показалось, что она ослышалась.
…выпустила…
…старуха в розовых платьях, с круглым нарисованным личиком, на котором давным-давно прижилась виноватая улыбка.
– Сказала, чтобы уходил… он вернется за тобой.
Ушел.
И вернется.
И значит, все будет хорошо, если… нет, зачем Марте лгать?
– Ульне умирает, - она бросила быстрый взгляд на Грента, казалось, потерявшего всякий интерес к тому, что происходило в комнате.
– Всем не до того… я знаю этот дом, девочка. Я очень хорошо знаю этот дом…
Она положила гребень перед Таннис.
– Освальд разозлится, - одними губами произнесла Таннис.
– Еще как. Он меня убьет. Он давно собирался, но Ульне ко мне привыкла… а он ее и вправду любит. Но Ульне не сегодня - завтра умрет.
Марта вздохнула и поправила шаль, подхватив длинные ее хвосты, завязала узлом.
– И я с ней… так оно, может, и правильно будет. Всю жизнь вдвоем.
Грент отлип от стены.
– А ты пей чай, - Марта улыбалась широко, радостно, только руки ее, лежавшие на плечах Таннис, мелко дрожали.
– Пей… так оно для всех будет лучше.
И Таннис безропотно приняла чашку.
Кейрен ушел.
Вернется.
А она подождет его на берегу… на белом-белом берегу, на котором в шахматном порядке лежат перламутровые раковины. Здесь море пахнет молоком и медом, а на песке остаются глубокие следы.
Кейрен найдет ее.
Когда-нибудь.
Глава 33.
Кэри снились вороны. Черные-черные вороны с острыми перьями. Они кружили, заслоняя небо, и смеялись над Кэри.
– Кыш, кыш!
– Кэри взмахивала руками-крыльями, но взлететь не могла.