Черный Принц (СИ)
Шрифт:
Трусиха.
Всегда такой была, но не всем же смелыми быть, как Ульне… бедная, бедная, мучится. Когда еще отойдет? Надо будет попросить этого, пусть пастора приведет, причастит перед дальнею дорогой, глядишь, и легче станет измученной душе.
…а и сама-то Марта в храме давненько не была, с той самой проклятой свадьбы. И ведь не нравился ей Тод, красивый, да с червоточиной, которая во взгляде проскальзывала, в расчетливом таком взгляде, в насмешечках, в хозяйском снисхождении.
Как он там сказал?
Свободу Марта получит в скором времени? А ей-то свобода без надобности, она-то уже сама и жить не умела, привыкла, что Ульне рядом… Ульне сильная, умная и знает, как правильно… а Марта… с нее толку немного.
И сейчас вот вновь задыхается, стоит, борясь со страхом. С каждой ступенечкой он сильней, и твердит, будто бы толку от Марты немного. Там же, внизу, небось, камера, а ключа от той камеры у Марты нет, и значит, пользы от ее подвига никакого, а вот вреда…
…узнает - убьет.
Ничего.
Как-нибудь. Все одно убьет, следом за Ульне, побоится оставлять одну, безнадзорную… и пастора, пастора надобно. Пусть выслушает покаяние, пусть о милосердии Всевышнего расскажет да грехи, какие нажила, отпустит. Глядишь, и сердцу полегчает, не говоря уже о душе.
И все же Марта спустилась.
Почти.
Темнота вдруг ожила, рванула и зажала Марте рот широкой ладонью. Темнота вывернула руку с огарком свечи, и Марта заплакала.
– Кто вы?
– спросила темнота, а свечу подняла.
И зажгла.
Марта в жизни подобного не видела. Она и плакать забыла, глядела на раскаленные, покрасневшие изнутри пальцы парня… и на капли огня, стекавшие на фитиль… и на свечу тоже.
– Я… - голос дрожал, да и сама Марта тряслась осиновым листом.
– Я вас…
Она протянула ключ, который сжимала в руке так сильно, что кожу пробила.
– Вывести… вас… я…
– Спасибо, - он ключ взял, и Марту поддержал, хотя она, прижав к груди руки, едва со ступенечек не покатилась.
– Извините, если напугал.
Извинила.
Всклоченный. Раздраженный. И в копоти, в грязи какой-то…
…тощий…
…тощий и в грязи, как… у него и вправду может получиться, если веревка… через дверь нельзя, а вот камины… камины давненько не чистили, и этот все грозился…
– Скоро Освальд вернется, - Марта шла, опираясь на его руку, и страх исчез. Теперь она просто спешила.
– Вы должны уйти до возвращения.
И бесконечная лестница закончилась в шкафу. Замок щелкнул, и Марта первой выглянула в комнату, убеждаясь, что ничего-то не изменилось.
Розы. Свечи. Ульне на кровати, все еще дышит, хотя больше похожа на мертвеца, чем на живую женщину.
…черный зев камина…
– Вы серьезно?
– мальчишка осторожно отодвинул решетку и, вытянув шею, сощурился. Пытался разглядеть что-либо в угольной прокопченной черноте.
– Камины старые, с широкими трубами. В них и лесенку делали, чтобы чистить. На крышу выберетесь, а там…
Он согнулся и залез в камин, который не разжигали уже несколько дней. Вид огня заставлял Ульне метаться по кровати. Что она видела? Неужто ад, который ждет убийц?
– Спасибо, конечно, но… я не могу уйти один.
– Нет, - Марта не для того рисковала, его вытаскивая, чтобы позволить натворить глупостей.
– Девочка спит. Очень крепко спит. А когда проснется, то… Освальд ее любит, не тронет.
Мальчишка зубы стиснул.
– Иди уже, - Марта опустилась на край кровати.
– А то ведь Освальд не выпустит… ни тебя, ни ее.
– Спасибо вам. И передайте ей, пожалуйста, что я вернусь. Обязательно вернусь.
Передаст.
Если получится. Марта присела рядом с подругой и тихонько сжала ослабевшую вялую руку ее. Пальцы мелко подрагивали, а на запястье билась тугая темная жилка.
Пастора определенно вызвать надобно.
И пусть службу проведет… в храм ведь не выпустят… а молельня в доме имеется, некогда там красиво было, особенно алтарное покрывало Марте нравилось. Тонкая работа… его, верно, починить пора… и убраться, кто в этом доме вспоминал о Боге?
Никто.
Собственные мысли увлекли, и Марта очнулась лишь когда ее спросили:
– Как она?
– Мне жаль, - ответила Марта, глядя в белые равнодушные глаза Освальда.
– Но она не поправится…
Глава 32.
Замок не поддавался.
Он был новеньким и сделанным хитро. И Таннис, уже не в силах сдержать ярость, пнула дверь. Проклятье! Она сутки уже мается, а за эти сутки…
…утро беспокойное.
И обед, который принес Освальд, кажется, догадался о том, чем занимается Таннис, но отбирать шпильки не стал. Бросил:
– Развлекайся, только… я ведь предупредил.
Предупредил.
И страх заставляет отступать от двери, и тут же вернуться.
Кейрен…
Бестолочь синехвостая… зачем он полез… невезучий… оба они невезучие, поэтому, должно быть, и сошлись… а теперь как?
Как-нибудь.
И ужин на двоих, Освальд рассеян, задумчив.
– Что случилось?
– Таннис заставляет себя есть, хотя от запаха еды ее мутит. Но силы нужны.
– Мама умирает.
Едва не сказала, что мама его давным-давно умерла, но… смолчала. К чему злить?
– Мне жаль.
– Неужели?
– он подхватил с тарелки кусок хлеба, принялся мять в пальцах, зло, с непонятным остервенением.
– Мне казалось, что ты считаешь ее сумасшедшей старухой!
– Считаю.
Ложь он тоже наловчился чувствовать.
– Она и есть сумасшедшая старуха, но ты же ее любишь.
– Люблю.
– Почему, Войтех?
– ей не хочется сегодня называть его тем, другим именем, которое его изуродовало, и он принимает правила игры.
– Почему… к слову, удивительно, но всех волнует именно этот вопрос… почему я делаю одно, но не делаю другого… почему люблю… или не люблю…
Шарик из хлебного мякиша выпал.
– Наверное, потому, что она была человеком, который отнесся ко мне по-человечески, - он откинулся в кресле.
– Представь, что она почувствовала, узнав о смерти родного сына… нет, Тедди не стал ей говорить…