Чтение онлайн

– Надеюсь, ты удостоишь нас визитом?

– Постараюсь, матушка… - Райдо поклонился.
– А теперь, если позволите… не скучай, младшенький. Надеюсь, скоро свидимся.

Он ушел.

А мама осталась.

– Дорогой, тебе еще нельзя сидеть, - мягкий тихий голос. И перчатки ложатся на край столика, рядом со знакомой плетеной корзинкой. Что в ней? Вряд ли пирожки, скорее домашний мясной бульон с красным вином и специями, матушкино рукоделие и ежедневник с расписанием встреч.

Свежие цветы.

Ваза.

Накрахмаленные салфетки. Посуда, поскольку больничная не годится для Кейрена.

И Кейрен, закрыв глаза, лег.

– Отца очень расстроила твоя безумная выходка, - матушка что-то переставляла, двигала. Она была рядом, но в кои-то веки близость ее не приносила успокоения.
– А у него сердце слабое. Ему доктора запретили волноваться… ты представляешь, что он пережил, узнав об этой твоей эскападе? Ты едва не погиб, Кейрен!

Матушкин голос журчал. И Кейрен отчаянно тосковал о кисло-горькой травяной дряни, которая подарила бы ему сон… впрочем, он подозревал, что и во сне у него не получится скрыться от леди Сольвейг. Она умела быть настойчивой.

– Не притворяйся, Кейрен. Я прекрасно понимаю, что ты не спишь. К слову, тебе нужно, наконец, умыться…

– Мама, я сам!

– Конечно, сам… я лишь немного помогу…

Возражать было бесполезно. И Кейрен смирился.

– Что в городе происходит?
– он принял фарфоровую кружку с бульоном. И без возражений выпил с полдюжины перепелиных яиц, которые с детства искренне ненавидел.

– Ничего не происходит.

– Мама!

– Что, дорогой? Тебе вредно волноваться. И послезавтра мы уедем.

– Что?

– Конечно, я предпочла бы портал… но к сожалению, прилив не даст открыть. У меня от него мигрени, - леди Сольвейг произнесла это так, что Кейрен тотчас ощутил чувство вины за мигрени.
– А дилижанс для тебя неприемлем…

– Я не уеду.

– Конечно, уедешь, дорогой, - матушка забрала кружку.
– "Янтарная леди" отчаливает утром… жила предвечная, меня от одной мысли ужас берет, но я слышала, что этот… корабль безопасен.

– Дирижабль.

– Все равно.

– Мама, я остаюсь…

Его не услышали.

Ульне умерла не сама.

Марта знала это совершенно точно.

Когда этот пришел, Ульне еще дышала. Она лежала, по-прежнему глядя в потолок, и глаза ее были открыты, а по щеке сползала нить слюны. Марта все время эту нить вытирала, но спустя минуту слюна вновь появлялась. И на кружевной подушке расплылось безобразное пятно.

Но не в этом дело.

А в том, что Освальд появился и, окинув комнату взглядом, велел:

– Выйди.

Вышла. Недалеко, в коридор, в котором бродила тенью Мэри Августа. В черном вся и с четками. Перебирает пухлыми пальцами, точно молится, но в выпуклых глазах ее - любопытство.

– Сдохла?
– свистящим шепотом поинтересовалась она и, скрутив фигу, ткнула в дверь.
– Вот тебе!

Сумасшедшая.

Как же быстро в Шеффолк-холле с ума сходят… и Марте стало невыносимо жаль, что ридикюль с печеньем остался в комнате. Печенье ее утешало.

– Я ее ненавижу, - доверительно произнесла Мэри Августа.
– Это она все придумала!

– Что придумала?

Три вялых подбородка Мэри Августы дрогнули.

– Эту шлюшку подобрать… я сама могу родить! Я здорова!

Здорова.

Вот только Освальд, если и заглядывает в спальню жены, то изредка… тот, другой, в сером костюме, куда чаще, хотя это - тайна. Но тот другой - слабая замена, пусть и думает иначе. Мэри-Августе нужен Освальд, а ему на жену плевать. Впрочем, может и не в ней дело? Мэри Августа некрасива, конечно, но и до нее… а ведь и вправду… были ли у него женщины? И почему это вдруг стало важно?

– Он меня любит, - вцепившись в руку, заявила Мэри Августа.
– Только меня! И теперь, когда старуха сдохнет, мы будем жить счастливо!

– Конечно, - Марта осторожно высвободила рукав.

А ведь и вправду недолго уже осталось. Не сегодня - завтра… послезавтра… и придется надевать черное, а Марта с рождения черный цвет не любила, нет в нем никакой радости.

…в Шеффолк-холле давно позабыли о том, что такое радость.

– Вот увидишь, - свистящий шепот Мэри Августы был полон ненависти.
– Одна потаскуха сдохла… и вторая сдохнет… все сдохнут…

Ненормальная.

Сказать Освальду, чтобы запер ее?

…он открыл дверь и, глянув на Марту так, что сердце обмерло, велел:

– Зайди.

Зашла, на негнущихся ногах, вцепившись в измятые юбки, губу закусив, чтобы не заорать. А в комнате Ульне горели свечи… душно было…

– Ты выпустила?
– он стоял, скрестив руки, разглядывая Марту со странным выражением лица.

– Я.

– Откуда узнала?

– Д-давно уже… Ульне… вонять начало… и в библиотеке планы старые…

…никто и никогда не следил за тем, что Марта читала. Они полагали ее глупой, и быть может, в чем-то бывали правы, ей и вправду куда больше нравились истории о любви, чем запыленные тома с чужими скучными мыслями, но…

– В библиотеке, значит, - он коснулся лица, и Марта выдержала прикосновение.
– Планы старые… знаешь, это моя ошибка. Привык к тебе.

Не только он. Все привыкли к глупенькой Марте. Что старый герцог, что Ульне… и вот он теперь.

– А камеру чем?

– Он сам…

– Прыткий, значит. Сам… и дальше?

– Через камин.

– Камин… - он произнес это со странной интонацией.
– Что ж, значит, судьба у него такая… ты понимаешь, что убила его?

Убила? Марта никого не убивала! Она выпустила! Помогла!

– И Таннис расстроится, если мы об этом скажем. А ей нельзя волноваться. Вредно. Поэтому, что?

– Мы не скажем.

– Верно, Марта. Мы будем молчать. Я и ты.

Его ладонь легла на шею, и пальцы пробрались в складки жира, сдавили горло.