Чтение онлайн

И вот, сука, что это? Нет, объясните мне, ЧТО ЭТО?? В итоге я час просидела на диване без движения. Мне сейчас не сильно легче, я смогла доползти до ноута и оставить пост, чтоб хотя бы знали, что я тут не айс. И лекарство я боюсь пить, потому что вроде как всё в норме. Но при этом я чувствую, что нихрена это не норма. Либо меня поработили инопланетяне, либо это волчий какой-нибудь грипп, либо блядь я не знаю что.

Я решила, что работать сегодня не надо. Ни до двух, ни до двенадцати, ни даже до десяти. Щас полчасика ещё подрочу в интернете и пойду спать. Может быть, это реально вся эта усталость захуйпоймискольколет?..

Что в голове у людей, которые в письме обращаются к клиенту (!) – «Д.д.». Типа, добрый день.

Хочется ответить им – ИНХ.

Понятна, думаю, аббревиатура.

Нет, всё-таки Клюквин – гений. Не талант, а именно гений. Я читала «Мастера» не менее тридцати раз. И, конечно, уже после раза пятнадцатого знала и реплики, и настроение каждой главы. Но вот сейчас – как будто впервые: вы не поверите, я сижу и смеюсь в тех местах, где Клюквин озвучивает Бегемота. Или встают волосы дыбом, когда он начинает историю Пилата. Или сосёт в животе, когда он от автора перечисляет закуски в «Грибоедове». Это смешно, наверное, но это удивительные чувства. Как будто живёшь с человеком 30 лет, ну вот как с женой живёшь, знаешь уже эту свою жену вдоль и поперёк, уже и спать с ней не можешь, потому что это не секс, а инцест какой-то – вы ж родные люди – и тут – ба-бах! – а она стала совсем другой. Вроде каждый жест знаком, а вот – другая.

Сейчас Клюквин читает «Слава петуху». На части, где Варенуха не отбрасывал тени, у меня даже, простите, сиськи замёрзли от страха. Я уж молчу, что мне хотелось обернуться, хотя там – стена.

Как он это делает? Одним тембром не добиться.

Ух, страшно.

Я не могу оторваться ни от книги, ни от наушников, ни от Клюквина. Шесть часов он мне уже её читает, ещё десять осталось. Я даже списала все сберовские спасибо и сижу качаю эту книгу, «штобы было». Вот чтоб прям переслушивать его ещё столько же раз, сколько раз я буду перечитывать бумажную.

По-моему, это любовь с первого звука, товарищи…

После 25 лет я поняла, взрослеют не с годами, а с потерями. Сейчас, по сути оставшись сиротами, мы с сестрой одиноки как никогда: родителей нет, мужей нет, детей нет.

После папиной смерти я испытывала ужасную, убивающую боль потери. А после маминой – какое-то опустошение и смирение. И ещё, может быть, не спокойствие, а умиротворение. Оттого, что они ТАМ – вместе. Я даже плакала-то всего один раз, когда на отпевании батюшка затянул что-то такое невыносимо печальное. Даже сама не ожидала, ручки затряслись, слёзки полились, спасибо Ленуське, держала меня сзади за плечи, а то я чувствовала, что это всё норовит вылиться в истерику.

Сегодня мы возили им «завтрак». Ну, то есть, по-хорошему-то только маме возили, но и папе поставили, и на могилке у него прибрались (хотя дело это оказалось бесполезное: свежая глина по щиколотку всасывала ноги). В общем, есть правила, а есть душа. Мы вот и сделали с сестрой всё по душе. И дома, когда поминали, водочки с блинчиком поставили обоим. Потому что они теперь навсегда вместе: «вспомнят тебя, вспомнят и меня» – всё по Булгакову, которого я так и не дослушала из-за произошедших событий.

Родители познакомились в новогоднюю ночь. Мама мела коридор, а папа сказал, что она хреново метёт. На что мама сказала, ну возьми, мол, и сам мети. У неё всю юность была толстая и длинная коса. А перед институтом она её безжалостно срезала и стала делать кудри по тогдашней моде. В общем, очаровала парня. С учётом того, что не расслышав батину фамилию и подумав, что он Савки, она решила: грузин, надо брать. И взяла. Не сразу, конечно, но прям взяла-то в оборот, ага. В декабре 1969 года они сыграли свадьбу, в январе 1970 родилась сестра, а в марте 1970 родители официально расписались. А через пять лет, день в день, родилась я.

Папа был всегда кудрявый. И с железными зубами. В восьмилетнем возрасте бежал по деревенскому полю навстречу редкому тогда послевоенному трактору и улыбался ему во все свои зубы (а улыбка у отца была ослепительная). И поймал камень. Дантист-немец, живущий в деревне, сделал мальчишке зубы, с которыми он проходил 50 лет. И только за несколько лет до смерти он заменил их на другие железные, потому что те уже сносились. Я и не представляю себе другого отца, с обычными зубами. Только металл, только хардкор. Ещё батя был баянист. У него был абсолютный слух, научился играть он сам и любую мелодию подбирал секунд за 10. Я-то бестолочь в плане музыки, страшная лентяйка, но и сейчас, когда слышу «У Чёрного моря» на баяне, у меня бегут слёзы.

Служил батя в морской авиации: и морячок, и лётчик сразу. Можете представить, как он магически влиял на девушек. 40 лет он работал в Аэропорту: сначала прибористом в цехе, потом авиатехником на улице. А мама окончила сельхозинститут и работала экономистом в ВАМИ. Они как-то удивительно ладили (хоть бывало и ругались до хрипа). Но у мамы была забавная привычка: она, если обижалась, шла делать домашнюю работу. Например, однажды перегладила кучу белья, когда мы сидели за праздничным столом и ржали, что вот же ж польза какая. Отец был удивительно добр и удивительно суров. Если мама сгоряча могла нас отлупасить и тапком, и шлангом от стиралки, то отцу достаточно было просто посмотреть. И всё, мы тут же становились тихими, шёлковыми и вежливыми до поносу.

Моё детство было необыкновенно счастливым именно благодаря родителям. Жили мы не очень богато: ни машины, ни велосипедов, обувь и одежда, как правило, доставалась от старших родственников. Но тогда многие так жили, и достать дранку для дачи было праздником. Мама по выходным стряпала блины, булки или пирожки. Я просыпалась от этих запахов и её разговора с нашей собакой Бимом: иди к девчонкам, скажи, что уже всё готово, пусть встают. Господи, и не вернёшь уже не Бимочку, ни родителей, ни пирожков тех, ничего…

После родов мама набрала вес, почти 120 килограммов. Но отец худеть ей не разрешал, говорил, я тебя люблю такую. Сам он был поджарый, как овчарка, легко загорал, летом был какого-то великолепного кофейного цвета. И его пронзительные голубые глаза – прям ух. Мама была кареглазой, я пошла в неё.

Когда в 2009 папа умер (в ужасных мучениях, чему я до сих пор не могу найти оправдания, и сердце моё болит от одной мысли о последних его часах), мама начала стремительно худеть. В прошлом году она весила 50 кг. Это был ходячий бухенвальд. Мы понимали, что тоска по отцу, её Николаше, просто убивает. В первый год мама просто выла. Как волки воют. Потом вроде выть перестала, но и есть перестала, и жить перестала, по сути-то. Она уходила к нему семь долгих лет. Уходила, уходила и вот ушла. На поминках говорили совсем мало, родственники уехали совсем быстро, остались только друзья семьи и коллеги. И все сравнивали их пару с лебедями. Одного не стало, и вторая жить не захотела. А мы сидели с сухими глазами и слушали. Потому что так и было. Мы-то выводок этих лебедей. Мы-то знаем.

Соседи говорят, вы сейчас не плачете, а потом вас накроет. Конечно, когда я вижу в телефоне «Мама» и понимаю, что не будет больше минимум пять звонков за день, и мой обед не будет ассоциироваться не с кормом, а с тем что «Ой, контрольный звонок маме!». Когда я вижу её голубой пуховичок в прихожей и понимаю, что она уехала в больнице на стуле в огромном белом спортивном костюме, потому что похудела на 70 кг за семь лет. Или когда я говорю сестре: проверь все холодильники, сразу надо выкинуть, что пропало. А она таращит глаза, потому что этим всегда занималась мама, даже и больная.