Чтение онлайн

Запах ладана сменяется гарью — кто-то бросил горящую тряпку к клетке. От того кошачие начинают жалобно орать и метаться. Жар и дым смешиваются, и я падаю на колени.

Сквозь гул слышу голос. Один, резкий, властный.

— Довольно.

И все стихает.

Сквозь дым я вижу, как к клетке подходит мужчина в черном, лицо наполовину закрыто платком.

Его глаза — такие же, как у кошек: хищные, настороженные, но живые. И я их знаю… Ихаб…

Он подает знак. Стражи не смеют спорить.

Ключ звякает в замке.

Я не понимаю — казнь прервана? милость? игра?

Стою на коленях. Одно отчаяние сменяется другим.

Меня рассматривают. Медленно, властно, вальяжно…

Его ноги широко разведены. Бутсы в пыли. На руке, сжимающем кинжал, кровь. Он поднимает сталь и проводит ее острием по моей коленке, ведет выше- по груди. Не надавливает, но и не нежничает…

Наши глаза пересекаются.

— Сегодня ты живешь, русская. Песок еще не насытился твоим дыханием. А я — усмехается он, отодвигая клинком ножа край никаба с лица, — не рассмотрел твое тело и не вкусил его…

— Куда мы едем? — спрашиваю я Ихаба, когда кортеж выезжает на магистраль, утопающую с двух сторон в бескрайних песках. Их так много.

Кромка асфальта неровная. Ее волнами заносят дюны, красноречиво намекая, что именно пески здесь- единственные властители всего сущего.

И человек может сколь угодно внедрять сюда свою цивилизацию, пытаться обуздать природу, но пустыня все равно победит.

Мы на заднем сидении. Я полностью закрыта никабом. Это вариант, который называется буркой- когда даже на глазах сеточка. Она блерит вид, делает пейзаж ее более темным и размазанным.

Таким же темным и размазанным предстает передо мной и Ихаб.

— Откуда ты выучила арабский, женщина? — спрашивает он меня с интересом, совершенно игнорируя вопрос.

— Так получилось, — отвечаю сдержанно и отвожу глаза. Ему не следует знать правды. В нашем случае правда способно еще сильнее закопать в пески.

Сердце словно бы вынули и оставили на обочине у дворца. Я не знаю, что с Хамданом. Мне тревожно, страшно, боязно… Возможно, было бы лучше сгинуть в песках в ту самую первую роковую ночь, когда меня вывез в черное безмолвие Аккерт. Возможно, тогда бы удалось избежать еще большего отчаяния, а оно ведь везде, повсюду…

— Поспи, Виталина. Через два часа мы будем на месте. Впереди бессонная ночь…

Я беспомощно откидываюсь на кресле.

Понимаю, что в одном он прав- я реально беспомощная тут. И никак не могу ни на что повлиять…

Меня увозят. Не в ту сторону, откуда можно вернуться, а туда, где песок встречается с воздухом и домов почти нет…

Когда открываю глаза, даже сначала пару раз моргаю. Это не мираж? Только один дом, как корабль из стали и стекла, застывший в пустыне. Я все еще в машине, но Ихаба тут уже нет. Как только я просыпаюсь, водитель делает кивок и мою дверь открывают. Они не крадут меня в ночи, как в старых книгах; все по-взрослому, по-деловому. Сопровождающая стража, вежливый жест, без лишних слов. В голове играет хладнокровный механизм: надо сохранять силы, надо смотреть, слушать, запоминать.

Дом не похож ни на дворец, ни на лагерь. Это хай-тек: стекло, сталь, воздух внутри кажется печально прохладным, как в музее, где экспонаты трогать нельзя. Но снаружи — пустыня, редкие кусты и ночное небо, черное и бесконечное. Контраст режет. Комната, в которую меня ведут, продолжает эту тему: минимализм и роскошь одновременно, ровное освещение, мебель без лишних деталей, как будто паника от всего лишнего здесь издавна выжжена.

— Отдыхайте, — говорит закутанная в черное женщина, — вечером за вами придут…

Я остаюсь один на один с неизвестностью.

На краю кровати лежит платье- темное платье, простая, но дорогая ткань, приятно касающаяся тела.

В нее и переодеваюсь, когда вечером меня приводят на ужин. Стенка из стекла открывает вид на пустыню, где под луной кажется, что песок сам светится. За столом — Ихаб. Он сел напротив. Кроме нас в огромном зале никого, но я точно знаю- каждый сантиметр здесь пышет настороженностью в мою сторону… Пусть антураж здесь совсем иной, чем во дворце Хамдана, но напряженность в адрес чужачки та же.

— Здравствуй, Виталина. Надеюсь, тебе понравится кухня Юга моей страны, — кивает на стол, — угощайся. Это мясо. Немного адаптированное под европейский флер. Я много лет жил в Европе и не готов полностью отказываться от ее благ.

По антуражу оно и видно…

Я начинаю для вида что-то клевать. Нет аппетита. От слова совсем.

— Ты из России, — говорит Он внезапно, не церемонясь с началом беседы. — но не просто девочка, прилетевшая мотыльком с Севера в поисках счастья на Юг… Мне интересно… Очень…

— Моего мужа захватили в плен. Я не искала тут счастья.

Он усмехается.

— А если копнуть глубже? Что тебя связывает с Хамданом?

— Россия, — отвечаю максимально пространно… — Он жил там. Мы… пересекались.

— Твой отец руководил протекторатом… Значит, ты не бродяжка…

Определение колет. Высокомерное, пафосное…

Он считывает раздражение на моем лице.

Потом улыбается широко

— Давай о России… Я тоже люблю эту страну. Видишь, как много у нас общего с Хамданом…

Я удивляюсь, что он знает так много мелочей. Я отвечаю уклончиво, но честно: Россия — это длинный разговор, в котором я — лишь пассажир. Он слушает, будто собирает пазл.

— Почему эпидемиология? Мне сказали, что ты можно сказать, спасла целую деревню. Удивляешь, Виталина… И не только меня…

— Хотела помогать людям…

— Или славы? Тщеславие?

— Скорее интерес к миру. В эпидемиологии важнее всего — понимание населенной среды. Вирусы — лишь маркеры слабых систем.

Он кивает, не делая выводов. В его взгляде — намеренная отстраненность: он слушает не ради любопытства, а ради игры. Игра эта — большая.

— Что там в той деревне, где ты была? — спрашивает он вдруг. — Нарочно спрашиваю прямо: какая у нее история?

Я тут же вспоминаю лица в пыльных домах, запах коровьей мочи и старых трав, пустые глаза детей и тихие, как шёпот, рассказы стариков. Там было что-то странное: лихорадка, сыпь, странные провалы в памяти. Я говорю об этом сухо, как врач: симптомы, тесты, предположения. Но когда проговариваю имена болезней, он поправляет, как будто у него есть свои данные.

— Ты думаешь, это природное? — спросил он. — Или кто-то помог этому появиться?