Чтение онлайн

так же как никакое имущество и снаряжение не уберегут несчастливого от потери и того, что он имеет. «Усилия без удачи бесплодны». И даже мудрый наставник не сможет возложить оберегающую руку на его чело, ибо «тот, кто процветает, — процветает, а тот, кто погибает, — погибает». Ведь если бы с хитроумием и могуществом, и богатством, и изобилием можно было бы чего-то достичь, тогда бы власть и империи никогда не переходили от одних царских домов к другим; но когда пришло время их упадка, ни хитроумие, ни настойчивость, ни мудрые советы не смогли им помочь; не было проку и от многолюдности их войск и упорства их сопротивления. И еще более ясным доказательством и наглядным свидетельством этого стал монгольский народ, если посмотреть, в каких условиях и в каком положении пребывали монголы перед тем, как ударили в барабан величия Чингисхана и его потомков, и как сегодня в реках их желаний текут воды процветания, и какое множество несчастий и бедствий обрушилось на врагов их и на тех, кто не желал покориться, на тех самых могущественных хосроев и некогда знаменитых царей; и как Судьба была добра к этим людям, и как они всколыхнули мир, /15/ когда пленники стали князьями, а князья пленниками. «Это для Аллаха легко» [69] .

Местом обитания татар [70] , их происхождения и рождения была огромная степь, ширина и длина которой таковы, что путь от одного до другого ее края занимает семь или восемь месяцев. На востоке она граничит с землями китаев [71] , на западе — со страной уйгуров [72] , на севере — с землями киргизов [73] и рекой Селенгей [74] , а на юге — с владениями тангутов [75] и тибетцев.

До появления Чингисхана у них не было (общего) вождя или правителя. Каждое племя или два племени жили отдельно; они не были едины, и между ними не стихали войны и не прекращалась вражда. Некоторые из них считали воровство и насилие, разврат и безнравственность (fisq va fujur) занятиями, свидетельствующими о мужественности и превосходстве. Хан китаев взимал с них дань и забирал их товары. Одежда их была сшита из шкур собак и мышей, а питались они мясом этих животных и другой мертвечиной; вместо вина у них было кобылье молоко, а десертом им служили плоды дерева, напоминавшего сосну, которое они называли кушук [76] и рядом с которым в тех краях не было никаких других плодоносящих деревьев; растет оно [даже] кое-где в горах, где по причине чрезвычайного холода нет больше ничего. Отличительным знаком важного военачальника были стремена, сделанные из железа; поэтому можно себе представить, каковы были у них другие предметы роскоши. И они пребывали в бедности, лишениях и несчастьях, пока не взметнулось знамя удачи Чингисхана, и они не устремились из загонов нищеты на широкие просторы богатства, из тюрьмы в сад, из пустыни бедности во дворец наслаждения и от постоянных мучений к приятному покою; их одеяния стали из шелка и парчи, их пища и плоды «мясом птиц из тех, что пожелают и плодами из тех, что они выберут» [77] , а жажду они утоляют «(чистым вином) запечатанным; завершение его — мускус» [78] . И так вышло, что этот мир стал раем для того народа; ибо все товары с Запада идут к ним, и то, что предназначено для самых далеких земель Востока, разгружается в их дворах; кошели и мошны наполнились от их сокровищ, и их повседневное платье усыпано драгоценностями и расшито золотом; и на рынках их городов драгоценные камни и ткани настолько упали в цене, /16/ что если бы первые отвезти назад на рудники или копи, то их можно было бы продать вдвое дороже, а везти к ним ткани — то же, что везти семена каравея в Керман или предлагать воду в Омане [79] ; их пища, так же обильна, а их напитки текут подобно водам в реке Окс.

В блеске прибывающего с каждым днем богатства и под сенью великого могущества Чингисхана и его потомков жизнь монголов изменилась от крайней нужды и бедности к богатству и изобилию. А что до других племен, то их дела также пришли в порядок, и положение их улучшилось. И тот, кто не мог раньше иметь постель из хлопка, теперь покупал ее за пятьдесят тысяч или тридцать тысяч золотых или серебряных балышей [80] . А балыш стоит пятьдесят золотых или серебряных мискалей, что составляет около семидесяти пяти рукнийских [81] динаров, стандарт которых две трети.

Да дарует Всевышний бесчисленные годы процветания его потомству, и особенно Менгу-каану, мудрейшему и справедливейшему из монархов; и да продлит Он срок его милосердия для человечества!

Всевышний выделил Чингисхана умом и рассудком среди равных, а по мудрости и могуществу вознес его над всеми царями мира, поэтому все, что уже известно о порядках могущественных хосроев и записано об обычаях фараонов и кесарей, Чингисхан, без утомительного изучения летописей и сообразования с древностями, изобретал лишь из страниц своего собственного ума; а все, что было связано со способами завоевания стран и относилось к сокрушению мощи врагов и возвышению друзей, было порождением его собственной мудрости и следствием его размышлений.

Так что если б Александр, имевший страсть к талисманам и решению трудных задач, жил во времена Чингисхана, то учился б у него хитрости и мудрости и не находил бы /17/ лучших талисманов для покорения неприступных крепостей, чем слепое повиновение ему. И нет тому более ясного доказательства и определенного свидетельства, чем то, что, несмотря на существование стольких сильных и многочисленных недругов и стольких могучих и хорошо снаряженных врагов, бывших фахфурами [83] (богдыханами) своего времени и хосроями своего века, он в одиночку, с немногочисленным войском и почти без снаряжения, сразил и покорил властелинов до самого горизонта от Востока до Запада; а тех, кто оказал ему сопротивление и восстал против него, согласно ясам и указам, кои он ввел, он истребил полностью, вместе с их подданными, детьми, приспешниками, войсками, землями и областями. Было нам передано одно божественное откровение, гласящее: «Те, что суть Мои всадники, ими отомщу Я мятежникам против Меня», — и нет сомнения в том, что это указание на всадников Чингисхана и на его народ. И когда мир, подобно бушующему морю, вздымался от разных тварей, и когда высокомерие гордости и самонадеянность величия и надменности окрестных царей и знати достигли предела: «Величие — платье мое, великолепие — одежда моя», — Всевышний, как было предсказано, наделил Чингисхана силою могущества и победой владычества, ибо «Поистине мощь Господа твоего крепка» [84] ; и поскольку от дерзости богатства, могущества и величия большинство городов и стран мира встретили его восстаниями и ненавистью и отказались выказать повиновение (в особенности земли ислама от границ Туркестана до отдаленных областей Сирии), то повсюду, где царь, либо правитель, либо управляющий городом оказывали ему сопротивление, он уничтожал их всех с их семьями, приспешниками, родственниками и чужаками; так что где было народу сто тысяч, не осталось, без преувеличения, и сотни душ, и подтверждением сего утверждения может служить судьба многих городов, о каждом из которых сказано в должном месте.

В соответствии и согласии со своим собственным суждением он ввел правило для каждого дела и закон для каждого обстоятельства, и для каждой вины установил кару. А так как у племен татарских не было письма, повелел он, чтобы монгольские дети обучались письму уйгуров; и чтобы ясы и приказы были записаны на свитках. Эти свитки называются Великой Книгой Ясы, и лежат они в казне старших царевичей. И когда станет хан /18/ садиться на трон, или будет набирать великое войско, или соберутся царевичи и [станут советоваться] о делах государства и управления, то приносят те свитки и с ними сообразуют свои дела; и к построению войска, и к разрушению стран и городов приступают по тому порядку, который в них предписан.

В начальную пору его владычества, когда с ним соединялись монгольские племена, он отменил дурные обычаи, которые соблюдались теми племенами и признавались ими, и установил обычаи, достойные похвалы, диктуемые благоразумием. Среди тех установлений есть многие, которые согласуются с шариатом.

В указах, что рассылал он во все страны, призывая народы к повиновению, он никогда не прибегал к запугиванию и угрозам, что было обычаем царей — тиранов древности, которые угрожали своим недругам захватом их земель и мощью своего снаряжения и припасов; монголы же, наоборот, в виде крайнего предупреждения, писали таю «Если вы не смиритесь и не подчинитесь, что можем мы знать? То Древний Бог ведает» [85] . Если поразмыслить о значении этого, [видно], что это слова тех, что полагаются на Бога: «И сказал Господь Всевышний: "А кто полагается на Аллаха, для того Он достаточен"» [86] , — так что при необходимости всякий достигнет того, что он носит в своем сердце и о чем просит, и исполнит всякое свое желание.

Поскольку Чингисхан не был приверженцем никакой веры и не следовал никакому исповеданию, то он не проявлял нетерпимости и предпочтения одной религии другой и не превозносил одних над другими; наоборот, он почитал и чтил ученых и благочестивых людей всех религиозных толков, считая такое поведение залогом обретения Царствия Божия. И так же, как он с почтением взирал на мусульман, так миловал и христиан и идолопоклонников. А дети и внуки его, по нескольку человек, выбрали себе веру по своей склонности: одни приняли Ислам, другие христианство, некоторые избрали идолопоклонство, а еще некоторые остались верны древним обычаям дедов и отцов и ни на какую сторону не склонились, но таких было меньшинство. Но хоть и приняли они разную веру, но по большей части избегают фанатизма и не уклоняются от ясы Чингисхана, что велит все толки считать равными и различий меж ними /19/ не делать.

И ввели они еще один похвальный обычай, закрыв двери чинопочитания, похвальбы титулами, крайнего высокомерия и недоступности, кои обычны у удачливых и могущественных. Когда один из них восходит на ханский престол, то ему добавляют одно имя — хан или каан, и только, и более ничего не пишут [в официальных документах], а сыновей [87] его и братьев зовут теми именами, что даны им при рождении, в лицо и за глаза, и это правило установлено как для простолюдинов, так и для знати. И так же, когда пишут обращения в письмах, пишут только одно имя, не делая разницы между султаном и простолюдином; и излагают только суть дела, избегая излишних званий и выражений.

Большое внимание он уделял травле зверя и говорил, что охота на диких зверей подобает военачальникам; и обучение ей — обязанность воинов и бойцов, [чтобы те знали], как охотники гонят зверя, как ведут охоту, как строятся и как окружают добычу, смотря по числу людей. Ибо когда монголы собираются на охоту, они вначале высылают дозор, чтобы осведомиться о роде и численности зверя. А когда они не заняты военным делом, то всегда занимаются охотой и войско свое к тому приучают, и не только ради добычи, но также для того, чтобы воины были привычны к охоте и обучались стрельбе из лука и перенесению тягот. Когда бы ни устраивал хан большую охоту [88] (которая случается по наступлению зимней поры), он издает указ, чтобы те войска, что находятся в средоточии ставки и по соседству с ордами, готовились к лову, снаряжая по нескольку человек от каждого десятка в соответствии с приказом и собирали оружие и другие снасти сообразно месту, где будет вестись охота. Правое и левое крыло и середина распределяются между великими эмирами; и они выступают с женами (khavatin), наложницами, а также яствами и напитками. Кольцо для лова охватывается за месяц, за два или три месяца, и зверя гонят перед собой не торопясь и следят, /20/ чтобы он не вышел за кольцо. А ежели вдруг выскочит зверь из круга, то тут же проводят тщательное расследование и, найдя причину и виноватого, бьют за то палками тысяцких, сотников и десятников и часто убивают до смерти. И ежели (к примеру) кто не соблюдает строя (который называется у них нерге) и выступит из него на шаг либо отступит, того жестоко наказывают и спуску не дают. И так они гонят зверя два или три месяца, и днем, и ночью, словно стадо овец, и шлют хану известия, чтобы сообщить ему о ходе гона, о численности зверя, какого места он достиг и откуда спугнут. Когда, наконец, кольцо сожмется до двух-трех парасангов, связывают веревки, и набрасывают на них войлок, и воины встают плотным кольцом, плечом к плечу. Теперь пространство внутри круга наполнено криками всяких животных и рычанием всяких лютых зверей, которые все волнуются и думают, что пришел назначенный час, «когда животные соберутся» [89] ; львы встречаются с дикими ослами, гиены сдружаются с лисами, и волки беседуют с зайцами. Когда кольцо сжимается настолько, что дикие звери не могут пошевелиться, хан с несколькими приближенными первыми въезжают в круг; а когда они утомятся, то спешатся на высоком месте посреди нерге, чтобы посмотреть на то, как в круг так же въедут царевичи, а за ними по порядку нойоны, военачальники и простые воины. Так проходит несколько дней, и когда из зверей не останется никого, кроме нескольких раненых и истощенных, пожилые люди и седобородые старцы смиренно подступают к хану, возносят молитву и просят сохранить жизнь уцелевшим животным и отпустить их в том месте, где ближе до воды и травы. После этого собирают всех убитых зверей; и если нельзя сосчитать животных всех видов, то считают только хищных зверей и диких ослов.