Чтение онлайн

По синим волнам океана,

Лишь звёзды блеснут в небесах,

Корабль одинокий несётся,

Несётся на всех парусах…

Она горестно, по-детски, всхлипнула:

Из гроба тогда император,

Очнувшись, является вдруг;

На нём треугольная шляпа

И серый походный сюртук.

Варвара отёрла рукавом шинели слёзы, трубно высморкалась Пирату под ноги – тот от неожиданности дёрнулся в сторону.

– Тебе стыдно со мной...
– сердито обернулась.
– Как никак – водка с портвейном…

Нет, ему не было стыдно. Он поразился другому: это стихотворение было одним из любимых и памятных ему самому.

Путаясь в полах шинели и держась за его руку, Варвара продолжала:

– Боготворила, обожала за одно только это… Это потом уж захапала – из гордыни: что хочу – всё имею! Вот и имею...

***

…Жилось беззаботно и празднично. Бывали в театрах и ресторанах, на выставках и офицерских банкетах. Ездили на курорты, даже в Болгарию.

Варвара быстро вошла в роль молодой светской львицы своего круга. Верховенство закрепляла эпатажем, хулиганскими выходками. За свою «собственность» готова была глаза выцарапать. Могла подойти и ляпнуть во всеуслышанье, как в пивной:

– Слышь, ты! Корова сисястая! Вальсируй со своим пеньком. Ещё раз подойдёшь – нос откушу.

Не гнушалась и мелких пакостей – плеснуть на платье из бокала… Жёны и боевые подруги сослуживцев побаивались её. Вадим Николаевич смеялся: молодая, ревнивая, гарнизонной выучки не получила… За причинённое, впрочем, приносил извинения.

А ей всё было нипочём – как выпьет, совсем голову теряет.

…Учёбу забросила: интерес к предполагаемой профессии пропал. В группе не было ни друзей, ни подруг – её своей-то не считали, не любили за спесь и за глаза звали «шлюшкой адмиральской». Ведь сама хвасталась развесёлой жизнью и своими подвигами.

Вадим Николаевич предлагал заочную учёбу и трудоустройство в газету «Красная звезда». Она отказывалась. Работа – это постоянные командировки, разлуки. Ещё и ответственность. Нет и нет. Ей нравилась её жизнь.

Адмирал не настаивал. Он хорошо знал Варвару – стоит где-то пережать, надавить авторитетом – всё… И сносил её выходки, ублажал… Льстило её молодое, безграничное обожание.

Казалось, так будет всегда. Но…

Однажды в театре, прохаживаясь в антракте, он внезапно почувствовал себя плохо. Закружилась голова, потемнело в глазах. Прислонившись к стене, беспомощно высматривал в толпе Варвару – она была в дамской комнате. Он увидел на миг её тревожное лицо и, через силу улыбаясь, грузно сполз по стене. Подоспевшая Варвара, опустившись на колени, судорожно расстёгивала пуговицы на кителе, что-то кричала…

Смерть пришла с третьим звонком театрального антракта.

Ему не было и пятидесяти.

…На поминках Варвара, обезумевшая от горя и водки, скандалила. Выгнала мать за порог. Влепила пощёчину адъютанту Мише, который пытался утихомирить её. Скорбное поминание превратилось в пьяную свару. Сослуживцы Вадима Николаевича один за другим поднялись из-за стола, и ушли молча, не выказав желания делить скорбь с молодой вдовицей-падчерицей. Вероника Антоновна вздымала полные, оплывшие дряблым содержимым руки, изображая безмерность личного горя и призывая кары на голову своей распутной дочери.

…Жизнь кончилась. Вокруг – мрак, внутри – яд материнских проклятий и оцепенелое ожидание насылаемой кары. Забывалась водкой – её много оставалось с поминок. Подливала в блюдечко и Пирату. Он аккуратно лакал у её ног, нет-нет, поднимая в благодарности человечьи глаза. Потом засыпал, вздрагивая во сне.

Выли напару. Дни и ночи…

... Нетвёрдо держась на ногах, они вышли на бульвар.

Соседская сука Янда рыскала по газону, вынюхивая следы вчерашнего над ней надругательства. Варвара подошла к её хозяину – покурить вместе.

– Всё пройдёт, дочка… - вздохнул старик, не сводя глаз с резвящихся собак.
– Что поделаешь – жизнь. Вот и Пиратушка твой… разговелся. Глянь, как с цепи, волчара.

Она хмуро оглянулась – Пират самозабвенно драл Янду на клумбе.

Прав, наверное, дед – жизнь…

...Варвара распродала ненужные вещи – румынский гарнитур, цивильную одежду Вадима Николаевича, запах которой сводил её с ума… Потом ушли дуром – ведь надо же уметь! – дарёные им драгоценности, роскошные шмотки: на кой ей теперь всё это. Не касалась только книг и его личного, офицерского – китель с наградами, кортик.

Комиссионки, ломбарды, скупки. В квартире замелькали ушлые бабёнки с вороватыми ухватками, с разговорами о размене жилплощади, о выгодных женишках. Повадилась дворовая пьянь, охочая до любого добра. В голове путалось…

Из прежних знакомых поддерживал только Миша, адъютант. Теперь уже бывший… Время от времени - но неизменно в тяжёлые дни - он появлялся, обвешанный продуктовыми сумками: привозил картошку из-под Клина, где его мать имела домик с огородом, кусок мяса или курицу, зелень, молоко, шёл на кухню, повязывал - оставшийся ещё от Александры Ильиничны - фартук с петухами и становился к плите.

– Холостякуешь? – покуривая в отдалении, язвила Варвара. В ответ Миша, не оборачиваясь, пожимал плечами.

По квартире распространялся дух обитаемого жилища, и вскорости на столе появлялся настоящий обед – борщ, гуляш…

В свои приезды он изгонял осевшую в квартире пьянь, мёл углы, мыл пол на кухне, стирал… Делал это не для неё - отдавал воинский долг памяти адмиралу. О личной жизни не спрашивал, держал обиду за незаслуженную отставку…

Один-единственный раз, допив чай и собираясь уходить, спросил:

– Как с учёбой-то?

– Никак, - был скорый ответ.
– Мне в угол встать, товарищ капитан-лейтенант? Или штаны снять?

…Шло время. Продавать стало нечего. Миша не появлялся. Может, перевели куда или кто оженил...

Неожиданно объявился отец. В затрапезной спортивной куртке, в кроссовках – словно, вышел на пробежку, как раньше когда-то. Проездом в Краснодар, сказал, на гастроли. Выпив, отец расплакался, а потом уснул и проспал больше суток – она даже испугалась… Пробыл три дня. Пытались говорить… С застарелой болью смотрел он на взрослую дочь – чужие люди. Снова плакал, горько, обречённо – ничего нельзя исправить… В ней впервые что-то отозвалось – жалкий, старый, похоже, никому не нужный, как и она сама, человек – её отец… Какие гастроли? Похоже, ему жить негде. Оставить... Выспросить обо всём... Но мешало злое, мстительное, непрощённое…

Так и ушёл в никуда. Может, проститься приезжал – перед третьим звонком...

Когда стало совсем туго, Варвара устроилась няней в детский сад. С месячным испытательным сроком. Мыла полы, горшки, окна. До первой получки...

Садик запомнился регулярной, хорошо забытой кормёжкой и постоянным недосыпанием – к половине восьмого на работу. И ещё - как там к ней обращались – Варвара Александровна, а детки – тётя Валя... Славно было в садике...

Знакомый официант из «Нарвы», уходя на покой, рекомендовал на своё место и наставлял, поглаживая по спине: