Чтение онлайн

Шмидт, храбрейший комдив В.М.Примакова...

Или сперва о Примакове? Его взяли после Шмидта, вскоре. Значит ли это, что Шмидт его выдал? Но ведь впервые Примакова арестовали ещё в 1934-м, с поста зам. командующего войсками Северо-Кавказского военного округа. Тогда он был освобождён якобы по личному приказу Ворошилова. Так что Примакова не было нужды выдавать. Да и о назначении в Ленинград мы уже говорили. Своего отношения к генсеку он не скрывал. Шмидта взяли, как близкого и верного Примакову человека, чтобы логичнее выглядел арест самого Примакова. Тогда-то комкор Борис Фельдман, командующий Одесским военным округом, не пугливый и достаточно известный, чтоб именем его с конца Гражданской и до самого расстрела (в числе первых) звался Приморский бульвар в Одессе, буквально насел на Якира, побуждая его к действию: "Он же всех нас передушит, как котят!" ("Поздно, Боря, - наверное сказал ему Якир.
– Поздно мы хватились".)

Примакова засадить... Да он Гражданской был из героев герой. Куда Чапаеву{21}. 14 рейдов по тылам Деникина и Войска Польского.
– И ни единого проигранного боя.

Примаков-теоретик - работы в военных журналах, книга "Германский генеральный штаб". (Германский генштаб не зря привлекал к себе внимание командиров РККА.)

Примаков-дипломат - военный атташе в Афганистане, Китае, Японии.

Примаков-литератор - "Записки волонтёра", "По Японии", "Афганистан в огне" (он всегда был в огне, но об этом не вспомнили в 1979-м...) Кстати, Примаков муж Лили Брик, отметим эту деталь, пригодится.

Примаков - личность державного замеса. Он не готов был наблюдать устранение достойнейших людей державы лишь за то, что они не согласны считать захватившего власть уголовника светочем мысли и отцом человечества.

Легендарный комкор (или все же командарм?), трижды орденоносец, писатель, заместитель начальника Ленинградского ВО, красавец, кавалер... Военные в ту пору были обласканы куда больше поэтов. Лиля Брик оставила Маяковского и вышла замуж за героя-комкора.

Это знакомство и брак не из разряда ли сталинских удач? Столь явна параллель судьбе злосчастного военного министра рейха генерал-фельдмаршала фон Бломберга. Разве не напрашивалось свести неотразимую эрудитку Лилию Юрьевну с блестящим комкором? Зная об игре страстей и амбициозности роковых женщин, о близости искусства с новой властью, да вообще о влиянии Бриков на многие судьбы, так ли нелепо это предположение? Подтверждение его меня не удивит, опровержение обрадует. Лилия Юрьевна была дамой сильной и циничной, а любила лишь своего первого мужа Осипа Брика да красивую жизнь, так что союз с Примаковым был с ее стороны чистейший брак по расчету. Роль женщин в истории известна. Банальность этого замечания не должна мешать задуматься над тем, насколько прозрачна стала жизнь Примакова по вступлении в этот брак.

Кстати, младшая сестра, Эльза, многим известная как французская писательница Эльза Триоле, слабодушием тоже не страдала и низвела до ничтожества Луи Арагона, начинавшего ярким сюрреалистом, почти равным Элюару, а закончившего реалистом вполне серого свойства.

Судьба Примакова, люто ненавидимого Сталиным, была предопределена давно.

И вот Шмидт, отпетая голова, отчаянный даже среди храбрецов Червонного Казачества друг Примакова, соратник Якира, тот, кто всегда был впереди любой атаки, командир первого в РККА танкового тяжелого дивизиона...

Верил Якир в его вину? В какую? Троцкист? Навестил в тюрьме, это на грани реальности, но так было, Якир добился свидания, и герой из героев Шмидт, кавалер четырех Георгиев, два ордена Красного Знамени, в жизни ничего не боявшийся, слова не сказал другу Ионе?!

Влезть в шкуру Гутмана-Шмидта легче, чем в шкуру вождя. Будь ты хоть трижды герой, а куда денешься, коли у тебя мать, или жена, замужняя сестра с выводком детей... А, может, и вовсе по-простому ему сказали, шершавым языком плаката: "Пикнешь - друг-надёжа твой тут и останется, по очереди на допрос ходить будете". Что, невозможно? Не сломался Шмидт, трижды раненый на полях Гражданской, дважды награждённый легендарный герой. Это ему посвятил свою "Думу про Опанаса" Эдуард Багрицкий. Молчал Шмидт{22} и думал: "Ты, друг-надежа, ты ж не дурак. Вот я перед тобой с запудренными синяками. Сам видишь, с кем имеем дело. Поднимайся же, пока у тебя целый округ".

Не поднялся Якир. Далеко от Киева до Москвы. Чуть шевельнёшься - и друзей твоих в расход. А Московский округ не расшевелишь, он не военный, он полицейский, там-то уж давно всё схвачено.

17. К вопросу о заговоре

Эпиграфом к этой книге поставлены слова, которые неловко произнести вслух: "Устранивший Сталина совершит благородное дело"{23}. Это же прямой призыв к убийству.

А что было у военных? И было ли?

Как уже замечено, военные не были ни однородны, ни едины. Большинство тех, кто стал жертвой Сталина, вначале имели все основания не опасаться за свою судьбу. Так было с Егоровым. Маршал был человек Сталина. В конце концов, можно быть грамотным военным, храбрым в бою, но - мало ли маршалов, которые дрожали перед женами... В мирное время трудно упрекать военных, ставших чиновниками. Работают много, готовят армию к будущим испытаниям тщательно и грамотно, но уже в рассуждении того, что вести её в бой придётся не им. Роль сыграна, можно жить и наслаждаться жизнью в уважении и довольстве. И не лезть на рожон. Тем паче что Сталин к началу репрессий успел набрать в политической игре немало очков. Случись заварушка, маршал Егоров наверное встал бы на сторону вождя. Быть может, он сделал бы это, сочувствуя мятежникам, но ведь воинская дисциплина, верность присяге - не пустые всё же слова.

Кто же из них настолько проникся будущим, чтобы, если представится случай, переступить даже через это?

Вождь, конечно, не ошибся: первая восьмёрка жертв как раз и состояла из людей, подлинное отношение которых к нему не было тайной. Но толки о заговоре остаются чистой спекуляцией. Многие современники (автор в том числе) счастливы были бы, найдись доказательство заговора командармов. Это была бы подлинная их реабилитация - не невиновности перед Сталиным, но невиновности перед страной и собственной совестью.

Увы, не только доказательств - даже свидетельств заговора нет, ни письменных (их, скорее всего, и не было), ни устных, хотя устранение Сталина было несомненным желанием каждого из его первых жертв. Кроме этой нелюбви к Сталину в сетях истории не осталось ничего. И это при том, что, в силу занимаемых должностей, первые жертвы общались со множеством людей, а через руки лубянских старателей прошёл после гибели военных пласт самого драгоценного человеческого материала, оставив лишь общие слова о желательности устранения вождя. Более того, потом сгинуло немало самих старателей, после них тоже остались протоколы допросов, но и в них нет ничего. Так что говорить можно - и то гипотетически - лишь об использовании ситуации, подобной той, какая сложилась в начале войны. Если даже после ужасающего головосечения 1937-1939 г.г. многие командиры пренебрегли в канун войны сталинским запретом на повышенную боеготовность{24}, то нетрудно представить действия таких ответственных военачальников, какими были командующие пограничными округами Уборевич и Якир. Не вступая в дебаты с кремлёвским горцем и не запрашивая помощи, они распорядились бы наличными силами в соответствии с данными разведки, координируя действия между собой. В таких условиях вождю оставалась лишь роль наблюдателя. Чрезвычайная обстановка de facto не оставляла ему свободы действий. И в этом просчёт добросовестных и солидных западных учёных, вроде Дж. Эриксона, считающих, что и живые командармы не отменили бы трагических событий начала войны, ибо, дескать, у кормила всё равно оставался Сталин. Западные учёные в законопослушной ментальности своей и помыслить не могут о непослушании. Но при живых командармах события на советско-германском театре войны - если бы она вообще началась - развивались бы совсем по иному сценарию. Армия конечно не простила бы Сталину такого начала и ему не потребовалось бы обременять себя государственными обязанностями после чего-то, хоть отдалённо напоминавшего Минский или Киевский котлы. Да и в самом начале, в истерике 22 июня, вождя некому было бы успокаивать и уговаривать вернуться к власти.

Возвращаясь к вопросу о заговоре, следует отметить, что единственное подобие попытки организации его имело место в Киеве, из чего следует, что Якир был наиболее последовательным противником диктатора. Когда Геллер и Рапопорт замечают, что Сталин всегда благоволил к Якиру, они основываются на внешней стороне дела. Никто не находился в большей опасности, чем тот, кому Сталин улыбался. Улыбался - не значит благоволил. Если вождь по отношению к Якиру никогда не допускал того хамства{25}, какое то и дело проскакивало в его отношении к Тухачевскому, это означает одно: к Якиру он относился со всей серьёзностью. Даже перечень близких Якиру людей, готовых за него жизнь отдать, был ненавистен диктатору: Примаков, Котовский, приемник Котовского гигант Криворучко, Охотников, Шмидт...

В исторических анналах имя Тухачевского перекрыло все другие имена и сделалось символом сопротивления командармов сталинскому дилетантизму. Тухачевский был старшим по званию и должности - маршал, первый заместитель наркома обороны, - так что в формальном плане это понятно. Понятно, но вряд ли справедливо. Тухачевский, блестяще одарённый во всех отношениях, был фронтальной фигурой РККА. Он представительствовал, выезжал с миссиями и участвовал в разного рода переговорах. Он писал книги и статьи, выступал с докладами и лекциями. Он был заметен. Но, фанатик военного дела, при всём своём заметном вкладе в перевооружение РККА (разумеется, совместно с аппаратом НКО и командующими западными округами) идеологической фигурой он не был. В заграничных поездках и контактах Тухачевский иногда вёл себя до удивления нескромно, даже вызывающе, что в его положении было и вовсе глупо. Это никоим образом не умаляет его военных талантов, но проясняет, что Сталину он противостоял как дилетанту, но никогда как сатрапу. На эту роль истории ещё предстоит короновать скромного Якира. Когда это произойдёт и произойдёт ли, предсказать невозможно.

Напомню канву киевских событий. Сталин велел Ягоде готовить фальшивый компромат на противников вождя, имея в виду сотрудничество с охранкой. Составление фальшивок - рискованное дело, надо в совершенстве знать не только форму подачи, но и множество людей и обстоятельств. Поэтому Ягода велел сперва прокопать архивы. В архиве заместителя директора Департамента полиции Виссарионова сотрудник НКВД Исаак Штейн обнаружил изящную серую папку из тех, в которых бумаги готовят к докладу. Знакомясь с содержимым, он понял, что это документы о Сталине. Сперва Штейн обрадовался, но, прочтя бумаги, ужаснулся: это были донесения Сталина охранке. Штейн, прежде чем показать документы Ягоде, повёз их своему другу и бывшему начальнику Балицкому, главе НКВД Украины. Тот ознакомил с папкой своего заместителя З.Кацнельсона. Бумаги подвергли негласной экспертизе, и она подтвердила их принадлежность Сталину, почерк которого, впрочем, деятели НКВД и так хорошо знали. Лишь тогда Балицкий предъявил папку Якиру и Косиору. Так что в беседе по этому поводу участвовало как минимум пятеро: Косиор, Якир, Балицкий, Кацнельсон и Штейн.