Чтение онлайн

Банк Соединенных Штатов, говорили некоторые. Это было не совсем точно: если BUS и не был в конечном итоге виновником паники, то уж точно усугубил ситуацию. Уильям Джонс, который был повинен в небрежности при выдаче кредитов в годы бума, ушёл в отставку с поста президента в начале кризиса; его сменил Лэнгдон Чевес из Южной Каролины. Проводимая Чевесом политика сжатия спасла платежеспособность банка, но не его популярность. «Банк был спасен, но люди были уничтожены», — заметил один горький комментатор. [345] Особенно остро чувствовали себя против Банка в Мэриленде, где управляющие Балтиморским филиалом не только не справились с паникой, но и присвоили себе более 1,5 миллиона долларов (эквивалент 19 миллионов долларов в 2006 году). В ответ на возмущение общественности законодательное собрание штата обложило филиал банка в Балтиморе налогом в размере пятнадцати тысяч долларов. Когда банк отказался платить, Мэриленд подал в суд на кассира филиала Джеймса М’Куллоха, одного из растратчиков, и дело о налогах дошло до Верховного суда США. (На отдельном, более позднем процессе по обвинению в растрате М’Каллох и два его друга получили оправдательный приговор, заявив, что их преследование было политически мотивированным). [346]

Джон Маршалл использовал возможность, предоставленную делом «Маккаллох против Мэриленда», чтобы вынести, возможно, самое важное из многих его важных судебных решений. Первый вопрос, который ему предстояло решить, заключался в том, имел ли Конгресс право инкорпорировать банк. Поддерживая аргументацию, использованную Александром Гамильтоном для обоснования создания первого национального банка, Маршалл заявил, что полномочия Конгресса по созданию корпораций, хотя и не упомянутые прямо в Конституции, подразумеваются. Конституция перечисляет перечень полномочий Конгресса, а затем уполномочивает его «издавать все законы, которые будут необходимы и надлежащи для осуществления вышеуказанных полномочий». Маршалл принял широкое толкование фразы «необходимые и надлежащие», определив её таким образом, чтобы одобрить не только «необходимые» меры, но и любые средства, которые казались «подходящими», «явно приспособленными» для достижения конституционной цели и «не запрещенными» в явном виде. Подтвердив конституционность Банка, Маршалл перешел к вопросу о том, имеет ли государство право облагать его налогом. Право облагать налогом — это право уничтожать, как утверждал адвокат Банка Дэниел Уэбстер. Нельзя позволять штатам нарушать законные полномочия Конгресса. «Штаты не имеют права, путем налогообложения или иным образом, — заключил Маршалл, — тормозить, препятствовать, обременять или каким-либо образом контролировать деятельность федерального правительства или его учреждений». [347]

Верховный судья принял великий закон, но в политическом контексте 1819 года он также разжег большие споры. Его решение продемонстрировало нечувствительность к общественному недовольству BUS, и его было трудно исполнить. Штат Огайо только что ввел налог, более высокий, чем налог Мэриленда, на два собственных отделения Банка, и казначей штата Огайо силой конфисковал деньги — через шесть месяцев после решения Маккаллоха! Это дело тоже дошло до Верховного суда — правда, только в 1824 году, — когда Маршалл подтвердил свою позицию. [348] BUS решил, что лучше закрыть свои филиалы в Огайо.

На самом деле, решение, поддержавшее конституционность Банка, само по себе не удивило наблюдателей, поскольку Республиканская партия поддержала его в 1816 году. Спорными частями мнения Маршалла были чрезвычайно широкое толкование, которое он дал полномочиям Конгресса, его настойчивое утверждение, что Конституция опирается на суверенитет американского народа в целом, а не на договор между штатами, и его отрицание того, что штаты обладают какой-либо параллельной властью над BUS. Маршалл относился к Банку так, как будто он был полностью государственным учреждением, игнорируя тот факт, что он также являлся частной корпорацией, работающей ради прибыли. Многие юристы-конституционалисты не согласились с его позицией, включая семидесятиоднолетнего Лютера Мартина, главного адвоката Мэриленда в этом деле, который в 1787 году, будучи молодым человеком, участвовал в Конституционном конвенте. Продолжительная критика мнения Маршалла в прессе привела к тому, что сам председатель Верховного суда ответил на него в печати (под псевдонимом). Среди тех, кто опубликовал критические замечания, был его давний противник Спенсер Роан. [349]

Помимо вопроса о том, кто виноват в панике, стоял вопрос о том, что делать дальше? Некоторые люди утверждали, что самым срочным приоритетом должно стать восстановление экономики. Они выступали за восстановление доверия бизнеса, восстановление банковской системы, усиление тарифной защиты производителей, спонсируемые правительством транспортные проекты и возобновление кредитования. Другие, однако, считали, что самым важным вопросом является реформа, как моральная, так и экономическая, чтобы не допустить новых паник. Чтобы предотвратить очередной виток спекулятивного ажиотажа, они выступали за сокращение государственных расходов, призывали контролировать безответственный выпуск банкнот и убеждали потребителей жить по средствам. На уровне штатов борьба велась вокруг таких законов, как «законы об отсрочке», откладывающие обращение взыскания на закладные и выпуск бумажных денег банками штатов без резервов специй. В деле Стерджес против Крауниншилда (1819) суд Маршалла признал недействительным закон штата Нью-Йорк, способствующий банкротству, как нарушающий конституционное правило, запрещающее «нарушать обязательность договоров». Отчаянно нуждаясь в решениях, люди не всегда занимали последовательные позиции по всем этим вопросам. Например, политики, выступающие за должников, могли поддерживать инфляционные схемы, чтобы облегчить выплату долгов, а затем переходить к политике «твёрдых денег», чтобы противодействовать спекуляциям и мошенничеству. [350]

Вероятно, потому, что это была первая депрессия в истории страны, граждане не предполагали, что администрация в Вашингтоне могла её предотвратить. Вина, возложенная на Банк Соединенных Штатов, не перешла на администрацию Монро. В любом случае, организованная оппозиция не была готова предоставить альтернативное правительство. Монро без труда переизбрали в 1820 году. Даже тридцать четыре федералистских выборщика президента (от Массачусетса, Коннектикута и Делавэра) поддержали его, хотя они не могли смириться с его кандидатом, Дэниелом Томпкинсом из Нью-Йорка, и разбросали свои вице-президентские голоса, как и в 1816 году, между несколькими кандидатами. В итоге Монро получил все голоса выборщиков, кроме одного, который был отдан за Джона Куинси Адамса одним диким выборщиком из Нью-Гэмпшира. (Выборщик сделал это не для того, чтобы защитить рекорд Джорджа Вашингтона как единственного единогласно избранного президента, а просто потому, что считал, что Адамс будет лучшим руководителем.). [351] Паника 1819 года остается единственной общенациональной депрессией в истории Америки, когда избиратели не ополчились против администрации в Вашингтоне. [352]

Хотя паника 1819 года не помешала переизбранию Монро, одновременно произошел другой кризис, который сильно напугал администрацию: Миссурийский спор.

К 1819 году через реку Миссисипи переправилось достаточно поселенцев, чтобы территория Миссури могла соответствовать обычному критерию численности населения для принятия в Союз. Соответственно, в Конгресс был представлен «разрешительный акт», уполномочивающий избирателей Миссури избрать съезд для разработки конституции штата. В субботу, тринадцатого февраля, конгрессмен из Покипси, штат Нью-Йорк, бросил бомбу в Эру добрых чувств. Представитель Джеймс Таллмадж предложил в качестве условия получения статуса штата Миссури запретить дальнейший ввоз рабов, а все дети рабов, родившиеся после принятия Миссури в Союз, должны стать свободными в возрасте двадцати пяти лет. Таллмадж был независимо настроенным республиканцем, в то время он был связан с фракцией ДеВитта Клинтона в политике штата Нью-Йорк. За год до этого он возражал против принятия Иллинойса на том (вполне обоснованном) основании, что его конституция не давала достаточных гарантий того, что запрет на рабство, установленный Северо-Западным ордонансом, будет сохранен. В 1817 году он помог ускорить постепенную эмансипацию оставшихся рабов в своём собственном штате. Число негров в Миссури, десять тысяч, было примерно таким же, как и в Нью-Йорке в 1817 году, а план эмансипации, предложенный Таллмаджем для Миссури, напоминал тот, что был принят в Нью-Йорке. Хозяева вряд ли могли пожаловаться на то, что их корыстные интересы игнорируются; план не освободил бы никого из тех, кто уже находился в рабстве. Но то, что могло стать конструктивным шагом на пути к мирной эмансипации, вызвало недоумение в Палате представителей. [353]

Выступая за поправку Таллмаджа, представители Севера ссылались на мораль, религию, экономику и Декларацию независимости. Они напомнили южанам, что их собственные почитаемые государственные деятели во главе с Томасом Джефферсоном часто выражали надежду найти выход из положения, чтобы увековечить рабство. Однако теперь Юг представил практически твёрдую и непримиримую оппозицию (к которой присоединился и сам престарелый Джефферсон) против обязательного проведения эмансипации в новом штате. В ходе многодневных ожесточенных дебатов обе стороны отрепетировали аргументы, которые будут использоваться Севером и Югом ещё долгие годы. Прежде чем все закончится, под сомнение будет поставлено не только распространение рабства на границе, но и существование рабства на территории всего Союза. Томас В. Кобб из Джорджии пристально посмотрел на Таллмаджа: «Вы разожгли огонь, который не могут потушить все воды океана, который могут погасить только моря крови». Но Таллмадж отстаивал своё умеренное предложение с твердостью, которую никак нельзя назвать умеренной: «Если распад Союза должен произойти, пусть так и будет! Если гражданская война, которой так угрожают джентльмены, должна наступить, я могу только сказать: пусть она наступит!». [354] Подобно увертюре к оперной драме, «Миссурийский спор» предвосхитил предстоящие сорок пять лет межнационального конфликта.

Миссурийские дебаты, к удивлению некоторых наблюдателей, показали, что Юг незаметно стал гораздо более приверженным рабству, чем во времена революции. Открытие Юго-Запада для выращивания хлопка, обеспечившее новый огромный спрос на рабский труд, привело к резкому росту стоимости рабской собственности. К началу 1819 года цена на первоклассного полевого рабочего, стоившего в 1814 году четыре-пять сотен долларов, достигла восьми-одиннадцати сотен долларов. [355] Хотя с наступлением тяжелых времен цена упала, все ожидали, что она снова поднимется. По мере того как табак становился все менее прибыльным, Чесапики все больше полагались на продажу некоторой части человеческого прироста региона. Дети рабов представляли собой прирост капитала. Так, один уважаемый плантатор из Вирджинии мог посоветовать своему зятю в 1820 году: «Женщина, которая приносит ребёнка каждые два года, ценится дороже, чем лучший мужчина на ферме». [356] Ограничение распространения рабства на Запад грозило навсегда отнять этот прибыльный рынок. Миссури не был хлопководческим регионом, но районы, экспортирующие рабов, такие как Вирджиния и Южная Каролина, с ужасом отреагировали на то, что выглядело как плохой прецедент.

Рефлексирующие южане давно сожалели о введении рабства для чернокожих, но боялись, что эмансипация приведет к расовой войне, по крайней мере в районах со значительным чернокожим населением. К экономическому страху потерять западные рынки рабов добавился физический страх жить среди постоянно увеличивающегося числа потенциальных повстанцев — «проклятых в стране рабов», как выразился судья Спенсер Роан. [357] Государственные деятели Юга, которые, как известно, осуждали рабство, такие как экс-президент Джефферсон, теперь были вынуждены доказывать, что было бы лучше, если бы этот институт был распространен на новые районы, а не сосредоточен в старых штатах. «Распространение» рабов «на большей территории», как объяснял Джефферсон, «облегчит достижение их освобождения», поскольку местное белое население будет охотнее рассматривать возможность их освобождения и распределит бремя выплаты компенсации хозяевам. Таким образом, расширение рабства на самом деле способствовало бы долгосрочным перспективам покончить с рабством! Неубедительным этот аргумент делает то, что он использовался для предотвращения постепенной эмансипации в стране, где чернокожие составляли не более 16% населения. В конечном счете, даже те белые южане, которые сожалели о рабстве и надеялись покончить с ним, не потерпели бы участия северян в планировании того, как покончить с рабством. [358]

В одном отношении дебаты в Миссури не были показательны для последующих: В то время лишь немногие из участников действительно защищали рабство как положительное моральное благо. Большинство представителей Юга предпочитали говорить о конституционных вопросах. Джефферсон, например, отказался всерьез воспринимать антирабовладельческие заявления северян и вместо этого определил проблему как попытку лишить суверенный (белый) народ Миссури конституционного равенства. [359] Но у законодателей Севера не было недостатка в собственных конституционных аргументах. Сторонники ограничений отмечали, что Конституция уполномочивает Конгресс «принимать все необходимые правила и постановления» для территорий и контролировать «миграцию» рабов через границы штатов после 1808 года. Право принимать новые штаты, казалось, подразумевало право устанавливать условия для их принятия. Некоторые сторонники ограничения рабства также утверждали, что конституционная обязанность «гарантировать каждому штату в Союзе республиканскую форму правления» создает презумпцию против введения рабства на новых территориях. Но южане отвечали на это, что после принятия штата в Союз он становится равным первоначальным штатам, поэтому нет конституционного способа помешать ему изменить или отменить любую схему постепенной эмансипации, навязанную Конгрессом. [360]