Чтение онлайн

Линн отправила образцы крови Гэлвинов в Медицинский исследовательский институт Кориелла в Нью-Джерси, в котором хранится обширная коллекция клеточных линий различных болезней. Это позволило использовать ДНК семьи в десятках, если не сотнях будущих исследований других ученых из разных стран мира. ДеЛизи твердо верила в то, что если ей удастся обнаружить маркер шизофрении в генетичеких данных семьи, подобной Гэлвинам, то однажды шизофрения станет чем-то вроде порока сердца – заболеванием с конкретными и измеримыми показателями и факторами риска. В 1987 году ДеЛизи перешла из Национального института психиатрии в Университет штата Нью-Йорк в Стоуни-Брук. Ей предложили профессорскую должность и самостоятельную научную деятельность. Там она продолжила свои исследования мультиплексных семей. Таковых у нее собралось уже сорок, включая Гэлвинов. Грант, полученный от Национального института психиатрии, позволил постоянно увеличивать это количество, и в конечном счете оно достигло тысячи – больше, чем кому-либо удавалось собрать ранее.

Затем последовали несколько лет не слишком результативной работы. Исследования различных поколений семей приносили интересные плоды в других заболеваниях, в частности в раке груди и болезни Альцгеймера, но прорыва с шизофренией не было. В 1995 году ДеЛизи опубликовала две работы, в основе которых лежали ее данные о семьях. Первая из них подтверждала, что гены, ответственные за шизофрению, присутствуют и при других психических болезнях, например депрессии и шизоаффективном расстройстве. Во второй не усматривалась связь между шизофренией и биполярным расстройством, по крайней мере по одной конкретной хромосоме. ДеЛизи сохраняла уверенность в том, что рано или поздно генетический отличительный признак шизофрении будет найден и, таким образом, станет доказано, что эта болезнь обусловлена наследственностью, а не факторами среды. «Я не слишком уверена в том, что среда вообще как-то влияет на это», – сказала ДеЛизи в интервью 1999 года.

У направления, в котором работала ДеЛизи, по-прежнему были свои сторонники. «Крайне важно избежать преждевременного разочарования. Человеческий мозг устроен очень сложно и крайне труден для понимания», – писал в 1993 году Кеннет Кендлер из Виргинского медицинского колледжа. Но один из ее старых соратников по работе в Национальном институте психиатрии, Дэниел Уайнбергер, начал подозревать, что исследования семей – тупиковый путь. «Согласно современным диагностическим критериям, более девяноста процентов родственников шизофреников не страдают этой болезнью», – сказал он в 1987 году.

Уайнбергер оказался в чем-то прав. Вероятность заболевания этой болезнью детей одних родителей действительно невысока. В то же время вероятность заболевания той же болезнью родного брата или сестры страдающего шизофренией примерно в десять раз выше, чем в семьях, где это заболевание отсутствует. По сравнению со многими другими заболеваниями, вероятность унаследовать шизофрению необычайно высока – выше, чем у сердечно-сосудистых болезней и диабета. С этой точки зрения было бы глупо отказаться от исследования семей.

В Национальном институте психиатрии продолжали поиски физических признаков шизофрении, хотя исследования могли показаться почти беспорядочными. В лаборатории Уайетта применили МРТ для обследования монозиготных близнецов, один из которых болел шизофренией. Сравнивались размеры гиппокампа каждого из близнецов. И действительно, в 1990 году различия установили. Гиппокампы больных шизофренией оказались меньше. Подобно выявленному за десятилетие до этого увеличенному размеру желудочков мозга, данный факт также сообщал нечто новое о том, как устроена болезнь. Гиппокамп участвует в механизмах формирования памяти и пространственной ориентации человека, и он был меньших размеров у страдавших шизофренией и хуже воспринимавших окружающую действительность близнецов.

«Мы долго находились под впечатлением от этого открытия, – вспоминает соавтор работы Дэниел Уайнбергер. – Но мне не давала покоя одна мысль». Все исследования головного мозга по-разному подтверждали одну и ту же гипотезу – мозг шизофреника физически отличается от мозга нормального человека. Для тех, кто ежедневно работал с больными шизофренией, в этом вряд ли было что-то новое. «Поговоришь с ними пять минут, и понимаешь, что их мозги устроены по-другому», – говорит Уайнбергер.

Со временем МРТ-сканирования стали казаться менее интересными – всего лишь мелкими деталями какого-то уголка пазла значительно больших размеров. Уайнбергер стал подозревать, что единственной причиной, по которой они так нравятся ученым, является наличие инструментов для их проведения. «Одну из вечных черт психиатрических исследований характеризует старая поговорка: «Ищи потерянные ключи там, где светло». И все такие «Ну вот, у нас есть этот инструмент. Теперь молоток есть, пойдем искать гвозди». И мы что-то обнаруживали, поскольку это вообще свойственно феноменологическому подходу – ты всегда что-то находишь». Никто толком не понимал – это многообещающие перспективы или ложные следы.

В 1987 году Уайнбергер опубликовал теорию, которой было суждено изменить представления практически всех ученых о шизофрении. До нее исследователи сосредотачивались на постпубертатном возрасте, считая его периодом появления шизофрении. Это убеждение подтверждали и снимки головного мозга: лобная доля взрослеет в последнюю очередь, в постпубертатном периоде, и МРТ-сканирования показывали отклонения в ее функционировании у многих больных шизофренией. Однако в рамках своей новой теории Уайнбергер предположил, что такие проблемы незаметно начинаются в значительно более раннем возрасте. Согласно переосмысленной им концепции шизофрении как «расстройства развития», аномалии, присущие таким пациентам от рождения или даже в период внутриутробного развития, запускают цепочку событий, которая, по сути, постепенно сводит их с ума. По его мнению, гены лишь задают возможную схему развития и функционирования мозга. А все остальное происходит позже под влиянием среды.

Согласно Уайнбергеру, все заканчивалось уже на подростковой фазе развития. Мозг испытывает трудности еще в период вынашивания плода, при рождении и далее в детстве, только никто этого не замечает до последнего этапа строительства, когда он становится зрелым. При этой точке зрения возникновение шизофрении выглядело похожим на движение шара для боулинга, который слегка отклонился вправо или влево в момент броска. Некоторое время кажется, что все в порядке и шар идет прямо к цели. Однако ближе к кеглям становится очевидным, что шар постепенно сходит с курса, и настолько сильно, что или ударит только одну кеглю или вообще улетит мимо. Еще в 1957 году Конрад Уоддингтон из Эдинбургского университета предложил схожую метафору для описания различных направлений, которыми могут развиваться и размножаться клетки. Он вообразил кучку шариков, которые запускают вниз по наклонной плоскости, изобилующей сложно устроенной системой препятствий и желобков. В конце концов каждый шарик движется вниз по своей траектории. Он назвал эту плоскость «эпигенетический ландшафт» – все обусловлено и его устройством, и чистой случайностью [62] .

Данная идея была интуитивно понятна Уайнбергеру. Для каждого из нас подростковый возраст – важнейший период наведения порядка в мозгу, который постоянно строился и перестраивался на протяжении более чем десятилетия. Этим, в частности, объясняется, почему подросткам нужно больше сна, или почему после подросткового возраста большинству людей труднее выучить иностранный язык или оправиться от черепно-мозговой травмы. Тогда вполне разумно предположить, что при наличии некой генетической предрасположенности к шизофрении она проявится именно в этом возрасте. По крайней мере, возрастная гипотеза Уайнбергера объясняла, почему в случае, когда шизофренией заболевает один из монозиготных близнецов, вероятность заболевания ею другого составляет примерно пятьдесят процентов, но при этом каждый из них с равной вероятностью передаст эту болезнь будущим поколениям. «Риск передачи болезни следующим поколениям сохраняется вне зависимости от того, заболеет данный человек или нет», – писал генетик Кевин Митчелл из Тринити-колледжа.

Судя по всему, заболеет данный человек или нет, зависело от того, что будет происходить после того, как шар опустится на дорожку боулинга.

В последующие годы, по мере роста масштабов и амбициозности задач генетических исследований, возрастная гипотеза приобретала все больше сторонников в научных кругах. Она предполагала, что для эффективной борьбы с этой болезнью нужно лечить людей еще до того, как они станут явно больными. Тогда казалось, что такой подход будет способствовать изоляции генетического строения шизофрении. Ряд других ученых присоединился к ДеЛизи и Фридмену в их поисках генетических мутаций, которые, в свою очередь, могли бы внести полную ясность в картину.

Дон

Мими

Дональд

Джим

Джон

Майкл

Ричард

Джо

Марк

Мэтт

Питер

Маргарет

Линдси

К моменту появления ученых из Национального института психиатрии и Денвера на улице Хидден-Вэлли Дональд был молчаливым и безучастным. Он толстел и становился неуклюжим. Он практически оставил попытки устроиться на работу и даже не разгуливал по окрестностям, как раньше. Дональд присоединялся к остальным членам семьи только когда наступало время поесть. Как бы ни было больно Мими видеть все это, но присутствие старшего сына в доме стало для нее подспорьем и в бытовом, и в более глубоком смысле: он ездил вместе с ней за продуктами и помогал по дому, и это придавало ей сил.