Что вдруг
Шрифт:
(Арсений Несмелов)
монументализируется через сближение с памятником Александру III:
Но неизменно каменное словоНасмешника Паоло Трубецкого:Гранитные комод и бегемот,И всадник, в облике городового,Украшенный кровавым бантом зря;Февраль слиняет в ливнях Октября!(Александр Перфильев)
и, подобно Милицанеру из поэзии будущих эпох, стоит, исполненный предчувствий, в центре санкт-петербургского космоса:
Вблизи Казанскаго СобораМальчишки продают цветы.За тенью синею забораСкамейки желтыя пусты.Восходит солнце над Невою,Церквей сверкают купола.Летит в лазурь над головоюАдмиралтейская игла.Фигура резкая застылаГородового на посту.Глаза его глядят унылоКуда-то мимо, в пустоту!(Анна Таль, 1925)
Ко второй половине 1920-х – стихи экс-петербуржцев о Петербурге начинают наследовать энергию очередной метаморфозы – ностальгической. Как говорила Ахматова: «Вы заметили, что с ними со всеми происходит в эмиграции? Пока Саша Черный жил в Петербурге, хуже города и на свете не было. Пошлость, мещанство, смрад. Он уехал. И оказалось, что Петербург – это рай. Нету ни Парижа, ни Средиземного моря – один Петербург прекрасен», повторяя, впрочем, наблюдения К.И. Чуковского в предисловии к книге Саши Черного в «Библиотеке поэта»3. В стихах появляется топика и риторика, заставляющая вспомнить чеховский пассаж (эта фраза приводится как пример чеховского блеска в лекциях петербуржца Набокова, придирчивого наблюдателя эмигрантской стилистики): «Обыватель живет у себя где-нибудь в Белеве или Жиздре – и ему не скучно, а приедет сюда: «Ах, скучно! ах, пыль!» Подумаешь, что он из Гренады приехал». Возникает конструкция «здесь и там», как и называется стихотворение В. Гарднера – где даже финские конькобежцы его не устраивают:
И образы прежней РоссииРисуются снова в мечтах.Вот вижу зиму в Петрограде;Скользят по катку на «Прудках».…Подружек ведут гимназисты;Идет за четою чета…Свежи по зиме поцелуи,И нектара слаще уста.…Ребята в Руси говорливей,Проказники много резвей;Смышленей, смелее мальчишкиИ девочки наши нежней.То есть стихи подзаряжаются энергией преодоленного заблуждения, снятого проклятия, усмиренной злобы. Есть и еще один динамизирующий поворот темы, еще один энергетизирующий момент для ухода от штампа, которым чреваты стихи из раздела patriotica на чужбине. Из прошлой петербургской жизни выбираются реалии, которые ранее, в 1910-х, несли тему континента («серым пеплом от окурка Европы» назовет Петербург Евгений Недзельский), скажем, «пармские фиалки» или магазин «Цветы из Ниццы» – как у М.Струве —
Здесь о садах на море бирюзовомМечтает привозной французский рай, —то есть компоненты того зазеркалья, в который ныне переместился пишущий и которые в своем соприродном контексте начисто лишились своего поэтического ореола, как, скажем, более или менее достижимая Ницца в воспоминательных стихах Николая Оцупа о 1918 годе:
Где снегом занесенная Нева,И голод, и мечты о Ницце,И узкими шпалерами дрова,Последние в столице.Воссоздание опознаваемого города в лирическом стихотворении состоит во введении уникальных зрительных и слуховых деталей, а в петербургской поэтике начала прошлого века, как правило, сочетания тех и других, и обычно – минимума этих деталей, звукозрительной пары:
Последний свет погас в окнеИ мы следим в сияньи братском,Как медный всадник на конеЛетит по площади Сенатской.И вот навек запечатленТот миг… Загадочно-недавенВ моих ушах, как сон, как тлен,Звенит-звенит еще – «Коль славен»…(Татиана Остроумова)
Минимум деталей имеет своей мотивировкой тот тип видения, которое оставляет после себя в вербализуемом остатке именно метонимические фрагменты – сновидение. Так, в стихах Льва Гордона, написанных перед отъездом в Европу:
Мой Петербург, где умер Гумилев,Где ночью люди говорят о Блоке…И снятся мне у новых береговТвои горбатые мосты и доки.Можно говорить об особой поэтике эмигрантского миража, который может быть немым и звуковым, и Петербург сравнительно с Москвой скорее беззвучен – вот вариации «Песни Миньоны» у петербуржанки Татианы Остроумовой:
Туда, где воздух чист и волен,Где на булыжнике трава,Где средь узорных колоколенРасселась жирная Москва.Туда, туда, где Питер четкийВонзил в луну блестящий штык,Где близок ночью, сквозь решетки,Дворцов таинственный язык.Расписанное видение жанрово тяготеет к стиховому описанию картины, симптомом этого тяготения становятся словесные портреты конкретных петербургских картинок. Так, Вера Лурье, ученица Гумилева, вослед «Заблудившемуся трамваю», вводит в свое воспоминание вывеску «зеленной»:
И гуляют важные торговцы,Наслаждаясь солнцем и весной,Точно нарисованные овцыС вывески соседней зеленной.или вывески у Михаила Струве, тоже числившегося в учениках Гумилева (Гумилев говорил о Маяковском: «Не больше нашего Струве»):
Немудрые мелькают магазины.Золоторогий бык и красной рыбыРазрез на блюде с вилкой посреди.Другие петербургские картинки берутся из интерьера – вот у того же Михаила Струве комнатка курсистки:
И над девичьей белой постелью,Ни цветов, ни крикливых картин,А «Сестра Беатриса» и рядомГенрих Ибсен, Толстой и Куприн.Или у него же – комната белошвейки
Ты кипятила кофей. Руки нашиВстречались, так был столик мал.И только с карточки безумный Гаршин, —Ты помнишь? – нас не одобрялПетербургский поэтический текст вообще склонен накапливать и сводить в единый иконостас обозначения и переложения «картинок», обрамленных композиций – от ведуты (у Марии Веги: «И Петербург, стихи напевший мне, свернувшись, лег в гравюру на стене») до витрины:
Мощность Петропавловской твердыни,Шпиль Адмиралтейства в облакахИ у Елисеева в витринеПара неуклюжих черепах!(Г. Сатовский-младший)
Расстояние от витрины до петербургского окна не столь уж велико —
И в одном из кривых, из малыхДеревянных ее домовПереплетный мастер ИзмайловЖил немало уже годов.На нечистом окне и серомОбозначено – кто живет,И распластан там для примераСинемраморный переплет.(Михаил Струве. «Петербургская сторона»)
Где под окнами – скамеечка,А на окнах – канареечкаИ – герань!(Николай Агнивцев. «В домике на Введенской»)
и, переходя от мещанских кварталов к фешенебельным –
Те пармские фиалки на окне,Что выходило на Неву, завяли.Их нет давно. И нет Невы….Ну что же, вспомним зимний полдень, домИ на паркете отблеск розоватый,Неву в сияньи снежном за окном,А между рам – стаканчики и вату.И пармские фиалки у окна,Махровые, бледней обыкновенных.Как я любил их!