Чтение онлайн

— Спасибо, — прошептала я, прижимая ткань к груди, как драгоценность. — Это… это самый лучший подарок.

Я смотрела на него сквозь пелену слёз, чувствуя укол совести. Он был так добр, так светел, а моё сердце предательски тянулось в темноту.

В этот момент во двор вышел Дуглас.

Воздух словно стал плотнее. Он был в своём неизменном чёрном, мрачный и сосредоточенный. Казалось, он не замечал ни пёстрого фургона, ни радостной суеты. Увидев торговца, он решительно подошёл к другой стороне воза, где были разложены товары потяжелее, игнорируя яркие ткани и безделушки.

— Сталь, — коротко бросил он, пробуя пальцем лезвие кинжала. Его лицо было непроницаемым. — Мне нужны заготовки для кузницы. И шерсть. Грубая, тёплая, для одеял в казарму. Десять тюков.

— Будет сделано, милорд! Сию минуту! — засуетился торговец, кланяясь и чуя богатую наживу.

Дуглас расплачивался золотом не торгуясь. Он покупал всё, что нужно для замка, для войны, для выживания своих людей. Ничего для себя. Ничего для души. Он был воплощением долга, живым камнем этого замка.

— Дуглас! — раздался капризный, требовательный голос.

Леди Элинор, бесцеремонно расталкивая слуг, пробралась к прилавку. Её глаза хищно загорелись при виде рулона пурпурного бархата, расшитого серебром.

— Боже, какая прелесть! — воскликнула она, вцепляясь в ткань ухоженными, аристократическими пальчиками. — Я хочу это! Дуглас, купи мне этот бархат. Из него выйдет чудесная мантия к Рождеству.

Торговец, прищурившись, назвал цену, от которой у меня округлились глаза. Это стоило как небольшая деревня или годовой запас зерна.

Дуглас даже не посмотрел на ткань. Он молча, с усталым равнодушием кивнул управляющему, и тот принялся отсчитывать нужную сумму. Ему было всё равно. Для него это была просто ещё одна графа в расходах, налог на спокойствие, откуп от капризов невесты.

— Спасибо, милый! — пропела Элинор, победно улыбаясь.

Но Дуглас не слушал её. Он смотрел на меня.

На меня, прижимающую к груди зелёный муслин. На моё лицо, мокрое от слёз искренней благодарности. На Джереми, который сиял, глядя на мою радость, словно сам получил величайшее сокровище мира.

В глазах Дугласа была такая бездонная тоска, такая глухая, чёрная зависть к этому простому, человеческому счастью, что мне стало страшно. Он покупал горы стали и тюки шерсти, он оплачивал баснословно дорогой бархат, не моргнув глазом, но он не мог купить того, что Джереми получил за горсть монет. Моей улыбки. Моего тепла. Этого момента близости, который не требовал слов.

Он стоял там, могущественный лорд Блекхолда, и выглядел самым одиноким человеком на свете.

Элинор, заметив, что внимание жениха ускользает, проследила за его взглядом. Её улыбка увяла, лицо исказилось от острой, ядовитой ревности, когда она поняла, на кого он смотрит с такой голодной тоской.

— Дуглас! — резко окликнула она его, и в её голосе звякнул металл.

Он медленно повернул голову, но взгляд его оставался пустым, отсутствующим.

Элинор прищурилась. Она встала на цыпочки, демонстративно обвила руками его шею и, глядя мне прямо в глаза с торжествующей, злой решимостью, впилась в его губы поцелуем.

Время замедлилось. Изумлённый вздох прокатился по двору. Солдаты отвели глаза, служанки прыснули в кулаки. Это было неприлично, вызывающе, напоказ. Это было заявление прав собственности.

А я вцепилась в свой отрез так, что побелели костяшки пальцев, чувствуя, как внутри всё обрывается.

Дуглас не оттолкнул её. Но и не ответил на поцелуй. Стоял неподвижно как статуя. Но его глаза, поверх её плеча, снова нашли мои.

Наши взгляды встретились и сцепились намертво.

Вокруг шумела толпа, Элинор прижималась к нему всем телом, демонстрируя свою власть, но он не видел её. Он смотрел только на меня. В этом взгляде было отчаяние и немой крик, признание, которое он никогда не произнесёт вслух.

Он не отвёл глаз ни на мгновение, пока длился этот бесконечный поцелуй, и я знала, что в эту секунду он целовал не её.

Толпа начала редеть. Солдаты возвращались к своим постам, служанки, хихикая и обсуждая скандальную выходку леди Элинор, разбегались по своим делам. Я осталась стоять у фургона, всё ещё прижимая к груди зелёный муслин. Пальцы онемели, не то от мороза, не то от пережитого потрясения. Но ткань казалась тёплой — как кусочек лета, который можно было унести с собой.

Я хотела уйти, спрятаться, смыть с себя этот липкий осадок чужих взглядов и собственных несбыточных надежд.

Повернулась, но путь мне преградила высокая фигура в тёмных мехах.

Изабель.

Она стояла неподвижно, сложив руки в муфту, и смотрела на меня с тем особым выражением, в котором смешивались жалость и брезгливость. Так смотрят на щенка, который пытается перегрызть железную цепь.

— Кажется, ты забыла, кем являешься, дорогая, — её голос прозвучал тихо, но отчётливо, перекрывая звон бубенцов на сбруе мулов. — И где твоё место.

Я попыталась обойти её, но она сделала шаг в сторону, снова блокируя мне дорогу. Вокруг нас ещё сновали люди — торговцы сворачивали тюки, конюхи уводили лошадей, — но мы словно оказались в вакууме.

— Оставь меня, Изабель, — глухо попросила я.

— Хранитель Севера не для такой, как ты, Катарина, — продолжила она, будто не слыша меня. Её взгляд скользнул по ярко-зелёной ткани в моих руках, как по грязной тряпке. — Ты видела, как он смотрел на тебя? О, не обольщайся. Это не любовь. Это голод зверя, который видит свежее мясо. Но женится он на той, кто принесёт ему власть и золото. Кого выбрал ему император. На Элинор. А ты... ты лишь развлечение для глаз, пока зима не кончится.

Что-то оборвалось внутри меня. Весь страх, всё напряжение последних дней, боль от потери дома, всё это вспыхнуло в одну секунду ослепляющим пламенем. Я не обратила внимания на то, что Элинор Дугласу выбрал император. И на то, что зима на Севере почти постоянно. Эти нюансы ускользнули, утонули в зыбком болоте обиды.

— Замолчите! — выкрикнула я, и несколько проходящих мимо слуг испуганно обернулись. — Вы меряете всё только выгодой! Для вас люди — это кошельки с монетами, а чувства — товар на обмен!