Чтение онлайн

Сердце пропускает удар. Я перечитываю записку три раза, пытаясь осмыслить. Ахмед. В Москве. Прислал цветы. Приглашает на встречу.

Белые розы. Он помнит. Он всегда дарил мне белые розы — на каждое первое число месяца, на день рождения, на годовщину. Просто так. Говорил, что они такие же чистые, как я.

Я сжимаю записку в кулаке. Как он нашел мой адрес? Откуда узнал, где я живу? Впрочем, глупый вопрос. У Ахмеда всегда были возможности найти то, что он хочет.

— Мамочка, кто там? — сонный голос из комнаты.

Я быстро запихиваю букет в прихожую, чтобы Аниса не видела. Потом иду к дочери.

— Никто, солнышко. Курьер ошибся дверью. Будешь кашу?

Аниса трет глаза кулачками, садится на кровати и вдруг замирает, глядя на меня с неожиданной серьезностью.

— Мама, а у меня есть папа?

Вопрос бьет под дых. Три года я готовилась к этому моменту. Три года репетировала ответ. Но сейчас, когда ее карие глаза (его глаза) смотрят на меня в упор, я теряю дар речи.

— Почему ты спрашиваешь? — мой голос звучит хрипло.

— В садике у всех есть. У Маши есть, у Дани есть. А у меня нет. Где мой папа?

Я сажусь на край кровати, притягиваю ее к себе. От нее пахнет теплом и сном. Моя девочка.

— Твой папа... он далеко, Аниса. Он живет в другом городе.

— Он плохой? — она поднимает на меня глаза. — Ты говорила, плохих людей не бывает. Бывают плохие поступки.

Умная. Вся в него. Тот же острый ум, та же способность видеть суть.

— Твой папа не плохой, — говорю я медленно, взвешивая каждое слово. — Просто так сложилось. Он... он очень занятой человек.

— Он меня не любит? — в ее голосе дрожит обида.

Я прижимаю ее крепче.

— Любит, Аниса. Очень любит. Просто... он не знает, как тебе это показать.

Вру. Или не вру? Я сама перестала понимать, где правда. Три года я рисовала его монстром. А сейчас, с этими розами в прихожей, с этой запиской в кармане халата — я чувствую, как моя уверенность трещит по швам.

— А он приедет? — спрашивает Аниса. — Когда-нибудь?

Я смотрю в окно на серое небо и думаю о букете, который стоит в прихожей. О записке. О мужчине, который ждет меня.

— Не знаю, родная, — шепчу я. — Не знаю.

День тянется бесконечно. На тренировках я путаю счета, пропускаю подходы, за что получаю недоуменные взгляды клиентов. Мыслями я постоянно возвращаюсь к белым розам. К его подчерку. К словам «три года — слишком долгий срок, чтобы молчать».

Что он хочет мне сказать? Что ему нужно? Увидеть дочь? Зачем? Он прекрасно жил без нас все это время. У него новая жена, новые дети. Какое ему дело до нас?

К вечеру я принимаю решение. Я пойду. Не ради него — ради себя. Чтобы закрыть эту дверь окончательно. Чтобы посмотреть ему в глаза и сказать все, что думаю. А потом пусть катится обратно в свой Грозный, к своей новой семье.

Мама забирает Анису на вечер, напоив меня чаем с теми самыми пирожками. Я надеваю строгое черное платье, минимум макияжа, волосы собираю в тугой пучок. Броня. Я должна быть в броне.

Отель встречает меня теплым светом, запахом дорогого кофе и тихой музыкой. Администратор провожает меня в ресторан, и я вижу его сразу.

Он сидит за столиком у окна, с видом на Манежную площадь. На нем темно-серый костюм, белая рубашка без галстука. В руке — чашка кофе, но он не пьет, просто держит, глядя куда-то вдаль. За три года он почти не изменился. Разве что у рта появились две жесткие складки, а в карих глазах поселилась какая-то глухая, усталая тоска.

Он чувствует мой взгляд, оборачивается и встает.

— Сумая.

Голос тот же. Низкий, с едва уловимым акцентом, от которого у меня когда-то подкашивались колени.

— Ахмед.

Я подхожу к столику. Мы стоим друг напротив друга, и между нами — три года молчания, три года боли, три года лжи.

— Спасибо, что пришла, — говорит он. — Присядешь?

Я сажусь напротив. Кладу руки на стол, чтобы он видел — они не дрожат. Он делает то же самое, и я замечаю. Обручальное кольцо. На правой руке. Гладкое золото. Новое.

В груди кольнуло. Глупо. Глупо и смешно. Я ведь знала. Знала, что он женат. Знала, что у него другая жизнь. Но видеть это кольцо — видеть его воочию — оказалось больнее, чем я думала.

— Ты хотел поговорить, — говорю я ровно. — Говори. У меня мало времени.

Он смотрит на меня долго, изучающе, словно пытается прочитать что-то в моем лице.

— Ты похудела, — говорит он наконец. — И выглядишь уставшей.

— Ты позвал меня, чтобы обсудить мою внешность? — усмехаюсь я. — У тебя три года было на это. А сейчас — ближе к делу.

Он вздыхает, проводит рукой по лицу. Знакомый жест. Раньше он так делал, когда устал или когда не знал, как подойти к сложному разговору.

— Я хочу видеть свою дочь, Сумая.

Тишина. Я слышу, как стучит мое сердце. Или это его? Я смотрю в его глаза — черные, глубокие, непроницаемые — и ищу там хоть каплю раскаяния. Не нахожу.

— Не думаю, что это хорошая идея, — мой голос звучит холодно. — Вам не стоит начинать общение.

— Вам? — он чуть приподнимает бровь. — Ты со мной на «вы»?

— А мы разве на «ты»? Прости, привыкла за три года.

— Сумая, — он подается вперед, и я снова чувствую запах его парфюма. Древесный, терпкий. Тот же самый. Он не сменил парфюм за три года. Почему эта мелочь так больно отзывается во мне? — Я понимаю, что ты злишься. Ты имеешь право. Но Аниса — моя дочь. Я имею право ее видеть.

— Право? — я усмехаюсь. — Ты говоришь мне о праве? Ты, который три года не звонил, не писал, не интересовался, жива ли она вообще? Ты знаешь, какой у нее размер обуви? Знаешь, что она любит на завтрак? Знаешь, как зовут ее лучшую подругу в садике?

Он молчит. По его лицу пробегает тень.

— Я мог бы объяснить...

— Объяснить что? — перебиваю я. — Что ты променял нас на чужих детей? Что та женщина, с которой ты изменял мне, родила тебе новых? Что твое новое кольцо красивее старого? Что ты счастлив без нас? Что?

— Сумая, — его голос становится жестче. — Ты не знаешь всей правды.

— Правды? — я смеюсь, но смех выходит горьким. — Я видела тебя, Ахмед. Своими глазами. Ты выходил из машины с той женщиной. Ты обнимал ее детей. Ты целовал ее. А через неделю я нашла в твоем кабинете свидетельство о браке с ней. Какая еще правда мне нужна?