Чтение онлайн

— Я сама открою! Я сама!

Мы с Ахмедом идем следом. Я чувствую его руку на своей талии — легкое, осторожное прикосновение.

— Спасибо, — шепчет он.

— Еще не за что, — отвечаю я, но не отстраняюсь.

Вечер проходит в каком-то сказочном тумане. Ахмед сидит на нашей маленькой кухне, пьет чай с мятой (я заварила специально для него, он всегда любил мяту) и слушает Анису, которая показывает ему свои рисунки. Она нарисовала его. Неуклюжий человечек с большими глазами и палками вместо рук, но он рассматривает рисунок так, будто это шедевр Третьяковки.

— Это я? — спрашивает он серьезно.

— Ага, — кивает Аниса. — Ты и Миша. А это мама. А это наша квартира.

— Красиво, — говорит Ахмед. — Можно я это заберу? Повешу у себя в кабинете.

— Забирай, — великодушно разрешает Аниса. — Я тебе еще нарисую.

Потом купание, сказка на ночь, и Аниса засыпает, обнимая нового мишку. Мы выходим на балкон. Вечерний город шумит где-то внизу, а здесь, на девятом этаже, тихо и прохладно.

Ахмед стоит рядом, опираясь на перила. Я смотрю на его профиль — четкий, резкий, с легкой небритостью.

— Где ты был сегодня? — спрашиваю я. — Зарема волновалась.

— К нотариусу ездил, — отвечает он. — И к адвокату. Отозвал иск.

Я молчу. Это хорошо. Это правильно.

— Сумая, — он поворачивается ко мне. — Я понимаю, что тебе нужно время. Что нельзя вот так, сразу... Я готов ждать. Сколько скажешь.

— А если я скажу — год? — спрашиваю я с вызовом.

— Буду ждать год, — отвечает он спокойно. — Я три года ждал, еще один переживу.

— Дурак, — говорю я тихо.

— Знаю, — он улыбается. — Ты мне всегда это говорила.

Мы молчим. Где-то вдалеке мигает огнями Останкинская башня.

— Я не знаю, как теперь быть, — признаюсь я. — Три года я училась тебя ненавидеть. А теперь... теперь не знаю, что с этой ненавистью делать.

— Может, не надо ничего делать? — осторожно предлагает он. — Пусть просто будет. А мы будем... учиться заново.

— Учиться заново, — повторяю я. — Это как?

— Ну, — он пожимает плечами. — Знакомиться. Гулять. Разговаривать. Я не знаю, Сумая. Я тоже не умею. Я только знаю, что хочу быть рядом. С тобой. С ней. Хочу смотреть, как она растет. Хочу учить ее всему, что умею сам. Хочу...

Он замолкает.

— Что? — спрашиваю я.

— Хочу однажды проснуться с тобой в одной постели, — говорит он тихо. — И знать, что это навсегда. Но это потом. Не сейчас. Сейчас просто... будь рядом. Позволяй мне быть рядом. Хорошо?

Я смотрю на него. На этого сильного, властного мужчину, который три года молчал, чтобы защитить меня. Который ждал. Который купил детское кресло, даже не зная, разрешу ли я ему увидеть дочь. Который сейчас стоит на моем балконе и просит так мало — просто быть рядом.

— Хорошо, — говорю я.

Он выдыхает. Берет мою руку в свою. Просто держит. Мы стоим так долго, глядя на ночной город. И впервые за три года мне не хочется никуда бежать.

— Мне пора, — говорит он наконец. — Завтра с утра дела. Я позвоню?

— Позвони, — киваю я.

В прихожей он задерживается на секунду. Смотрит на меня, словно хочет что-то сказать, но не решается. Потом наклоняется и целует меня в лоб. Легко, почти невесомо.

— Сладких снов, Сумая.

— И тебе, Ахмед.

Дверь закрывается. Я стою в прихожей, трогая пальцами то место на лбу, которого коснулись его губы. И чувствую, как внутри что-то оттаивает. Медленно, осторожно, но оттаивает.

Ночью мне снится Грозный. Горы, покрытые снегом, наш дом, его мать, которая учит меня печь хлеб. И Ахмед — молодой, счастливый, без этих складок у рта. Он смеется и кружит меня по двору. А где-то рядом бегает маленькая девочка с темными кудряшками.

Я просыпаюсь с мокрыми щеками. Плачу во сне. Или наяву — уже не разобрать.

В комнате тихо. Только Аниса посапывает в обнимку с мишкой. Я встаю, иду на кухню, наливаю воды. И вдруг замечаю на столе конверт.

Его вчера здесь не было. Точно не было.

Я открываю конверт. Внутри — какой-то официальный документ. Я вчитываюсь и не верю своим глазам.

Это договор дарения. Ахмед дарит Анисе квартиру в Москве. Трехкомнатную, в новом доме, с ремонтом. И долю в своем бизнесе. На случай, если с ним что-то случится, — написано в пояснительной записке. Чтобы у дочери всегда было свое.

Внизу — приписка от руки.

«Сумая, я знаю, ты не захочешь брать от меня деньги. Но это не тебе — это ей. Пусть у моей дочери будет все. Даже если ты снова прогонишь меня — это останется с ней. Не лишай ее этого. Пожалуйста. А.»

Я сжимаю бумагу в руках. Три года я считала его предателем. А он все это время... что? Заботился? Переживал? Пытался защитить?

Звонок телефона вырывает из оцепенения.

— Сумая, — голос Ахмеда в трубке звучит взволнованно. — Ты уже проснулась? Прости, что рано. Я просто... волнуюсь. Ты нашла?

— Нашла, — говорю я тихо. — Ахмед, это... зачем?

— Затем, что я хочу, чтобы моя дочь была в безопасности. Чтобы у нее было все. И чтобы ты знала — я не пытаюсь купить тебя. Я просто... хочу быть частью вашей жизни. Хотя бы так.

Я молчу. В горле ком.

— Сумая? Ты там?

— Здесь, — шепчу я. — Спасибо.

— Не за что. Я позвоню вечером. Хорошего дня.

— Подожди, — останавливаю я. — Ахмед... ты завтракал?

Пауза.

— Нет еще.

— Приезжай, — говорю я. — Я оладьи испеку. Аниса будет рада.

В трубке тишина. Потом его голос — хриплый, срывающийся:

— Приеду. Сейчас приеду.

Я кладу трубку и смотрю на свои руки. Они дрожат. Но на душе — тепло. Впервые за три года — настоящее, живое тепло.

Я стою у плиты и понимаю, что забыла, как печь оладьи.

В голове полная каша. Мука, яйца, кефир — вроде все просто, но руки не слушаются. Я уже дважды уронила ложку, один раз обожглась о сковородку и теперь нервно зализываю палец, поглядывая на часы.