Чтение онлайн

Марья Касьяновна грустно покачала головой:

– Вот Наденькин, пожалуй, уж и надо бы. А мой... На что мне?
– она улыбнулась. Зубы ее были белыми и ровными.
– Ну, поди, домой пора? спросила она внучку.

– Нет, нет!
– испугалась Наденька.
– Попозже, бабушка! Чуть попозже!

– Ну так я тебе колясочку оставлю, а уж ты сама, как решишь. А то бы пошли, я уж пирог вытащила из печи. Егор Петрович, хотите пирога?

– Спасибо, я только что отобедал.

– А зачем вы сапоги носите?
– спросила вдруг Надя.

– Да я их только что купил. Я ходить люблю, а в непогоду тут грязно!

Пока они разговаривали, Марья Касьяновна вывезла из двора инвалидное кресло. Выкатив, она поставила его рядом с Надей.

– Заходите, Егор Петрович, - еще раз сказала Марья Касьяновна и вдруг взяла обеими руками его голову, поцеловала в висок и быстро ушла.

Наденька смотрела на него, широко открыв глаза.

– Вы испугались?
– тихо спросила она.

– Я? Нет, просто растерялся... Впрочем, не знаю. А зачем это кресло?

– Это мое...
– Надя вспыхнула и опустила глаза.

– Ваше?
– не понял Сомов.

– Мое. У меня ноги не ходят.

– Как не ходят?!
– Сомов не задал, а как-то выкрикнул свой вопрос.

– Я в аварию попала в прошлом году... Но ничего, врачи говорят, что я буду ходить. Я уже немного стою на ногах!
– она помолчала, потом тихо добавила: - Идите, пожалуйста. Мне как-то стыдно... Мне неловко почему-то...

Сомов поспешно поклонился ей и, сказав, что завтра придет, зашагал к дому. Не удержавшись, он повернулся и увидел, как Наденька с усилием поднялась и, покачнувшись, почти упала в кресло. Он хотел кинуться ей помочь, но она, ловко работая руками, уже въехала в калитку, которая громко захлопнулась. Сомов постоял и пошел к себе.

* * *

На другой день Сомов занимался подготовкой мастерской. Под мастерскую он решил приспособить большую комнату, два окна которой выходили на огород. Раньше в ней жили родители, а после она все время пустовала. Три высоких окна давали много света, а стены источали сладкий лиственничный запах. Комнату эту отец Сомова пристроил, когда женился. Однако прожили в ней мало. За огородом начинался лес. Вернее, поначалу шел мелкий ельничек, а дальше начинались сосны. На краю огорода росла старая береза. Под шум ее листьев маленький Сомов засыпал и просыпался, таким же слышал шум этой березы и сейчас. На ней много лет подряд жили соловьи. Бывали годы, когда они не прилетали. Отец объяснял это тем, что они, устав, решили гнездоваться поближе к теплу, а тетка Лукерья говорила, что, значит, где-то война.

В этом году соловьев не было. Сомов спросил у тетки, давно ли они прилетали. Она сказала, что лет восемь не слышно.

К обеду мастерская была готова. Полы выскоблены, стены промыты. Сомов поставил в комнату несколько лавок, приволок из сарая длинный струганный стол, очистил его наждачной бумагой. Лукерья повесила на окна домотканые белые занавески, отворила настежь окна, чтобы поскорее просохли полы и стены. Сомов наломал черемухи и поставил ее в стеклянную банку. Когда тетка ушла, Сомов прилег на кровать. Ветерок шевелил льняные занавески, что-то шептала береза, шевеля своими длинными косами, которые едва не касались земли. Во всем чувствовался удивительный покой. Прикрыв глаза, Сомов задремал.

Проснулся он, услышав мужской голос.

– Проходи, проходи, там он, у себя, - ответила кому-то тетка.

Он поднялся с кровати, заправил рубашку.

В комнату вошел невысокий, в светлых брюках и тенниске молодой человек. Голова его была круглой, крепкой, нос курносый и мясистый. Войдя, он широко улыбнулся и, вытянув вперед руку, двинулся к Сомову.

– Добро пожаловать!
– Сомов протянул ему руку, и незнакомец сжал ее в своей сильной ладони.

– Валентин Сидорович Усольцев, директор местной школы. О вас знаю много, читал. Вырезал несколько иллюстраций из журналов.
– Усольцев поддернул брюки, которые были ему велики, и оглядел комнату.
– Со вкусом! Хорошо! Надолго вы к нам?

Сомов снисходительно улыбнулся:

– А я не к вам, я к себе приехал.

– Это здорово! А я не здешний, я со Шмурова. Не знаете?

Сомов признался, что не знает.

– Это километров шестьдесят, не больше. Сюда после института приехал. У меня жена педагог начальных классов, а я - русский и литература! Гуманитарий!
– Усольцев крепко уселся на лавку, еще раз покрутил головой. Приятно, когда вот так приезжает знаменитость. Что ни говори, нам культуры не хватает! Я хотел и жену привести для знакомства, но решил, что лучше попозже. Я, собственно, что? Собственно, у нас есть как бы кружок свой: моя семья, врач Петр Сергеевич Цыпин с женой, агроном Клавдий Семенович. Есть еще завклубом, но он с перебором. Пьет. У вас в Москве пьют?

Сомов ответил, что не знает, может, и пьют.

– А у нас пьют! Решительно и поголовно! Как с этим бороться?! Все оттого, что культуры не хватает! Я уже пять лет живу в Бельском, и все время пьют! Я, собственно, зачем к вам? Как вы насчет того, чтобы к вечеру к нам? Охота поговорить! Жена утку зарубила, то-сё, еще грибочки остались. Сразу сообщаю, что будет только интеллигенция!

Сомов согласился, и обрадованный Усольцев долго тряс ему руку. Уходя, уже на пороге, он сказал:

– Если председатель явится вас звать, вы скажите, что идете к Усольцеву. Я с ним, понимаете, в контрах. Прижмите его, пусть почувствует силу интеллигенции. А то, знаете, собственно, распустился!

– А что такое?
– поинтересовался Сомов.

– Да так... На зиму дров не дал!

Когда Усольцев уходил, Сомов увидел, что брюки у него сзади заштопаны, причем так неумело, что было ясно: сам трудился.

Вскоре Лукерья позвала обедать. Сама она ела мало, все больше глядела, как ест Сомов.

– А и где ж теперь-то твоя жена?
– спросила вдруг Лукерья.

– В Париже. Во Франции.

– А это где же?

– Далеко, тетя...

– Ты, поди, тоскуешь?

– Нет. Скорее наоборот. Хотя бывает, что и тоскую.

– Тоскуешь, милок...
– Лукерья вздохнула.
– Тута с собакой поживешь, и ту жалко, а человека?.. А ты, Егорушка, погуляй. Вон к учителю сходи. Он сурьезный. Маленько глупенький, правда.

– Почему же он глупенький?
– рассмеялся Сомов.

– Вижу. Хоть и учился, а своего ума нету. Свой-то ум, Егорушка, он заметный. Он и по лицу след оставит. А который от книг, так тот ум на языке. Сколь знает, столь расскажет, боле и сказать нечего!

Сомов слушал Лукерью и думал: отчего это он раньше не приехал сюда? зачем он потратил столько лет жизни на пустых, именно книжных людей?

– Ну да ты все одно иди. Какой-никакой человек, а все одно чёй- то в нем есть. Чёй-то болит, на чёй-то жалуется. А ты чужую беду в сердце прими, тебе и своя беда радостью покажется.

– Тетя Лукерья, а что Надя? Что она?

– Так нынче с утра не видно было. А то она как утро, так уж сидит. А то физкультурничает по двору. Я уж собралась наведывать, да, может, ты сходишь? Сходи, милый. Девушка молоденькая, а при такой болезни ей край надо людей видеть. А то бы и поухаживал за ней. Господь тебе таланту прибавит!