Чтение онлайн

Сердце у Сомова снова забухало. Ответил:

– Конечно, и даже с удовольствием.

Она вдруг подошла к нему совсем вплотную:

– Хороший мой!
– и сразу же отстранилась, прошла в комнату.

Следом вышел Сомов.

Первое, что он увидел, - серое лицо Епифанова. Рита в своих новеньких туфельках старательно танцевала какой-то модный танец.

– А вы бывали за границей?
– спросила Лена голосом вожатой.

Рита кинулась выключать магнитофон. Стало тихо.

– Бывал, - ответил Сомов.

– Вот скажите, как там?

– Нормально. Впрочем, смотря о чем вы спрашиваете.

– А где вы были?
– спросила Мамонтова.

– Во Франции, в ФРГ, в бывших соцстранах.

– Культура как там? Несравнима с нашей?
– спросил Усольцев.

– Почему же несравнима? Сравнимо все.

– Понаездятся, а потом клевещут, - вставил Епифанов.

– А он еще ничего не сказал, - вступилась маленькая Рита.

– Вот этими мозолями, - тыча себе в ладони, начал Епифанов, - самыми этими живут всякие. Всех кормим! Бывал он!.. Ну и хрен с тобой, что бывал!
– Губы его зло скривились, и было видно, что он не пьян.
– А я не бывал! И не хочу никакой загранки! Продаетесь помаленьку, курвы! И вы тоже! Епифанов обвел всех худым, длинным указательным пальцем.

– Что у тебя, Коля, за манера?!
– завопил Усольцев.
– Приходишь и лаешься. Тебя кто звал? А уж пришел - сиди тихонько. Вы на него не обращайте, он у нас больной. Псих!

* * *

К чаю как-то попритихли. Сомов сел на диван в углу. Выпил он немного, но и этого хватило, чтобы настроение было подавлено. Епифанов ушел в кухню и там курил. К Сомову подсел Усольцев, энергично потер руки и откинулся на спинку дивана, словно устал играть надоевшую роль. Лицо его сразу постарело. Кожа у глаз обвисла.

– Вы устали, Валентин?
– спросил его Сомов.

Усольцев посмотрел на него жалостным взглядом:

– Да нет...
– Подумал и добавил: - Скучно тут! Я все хочу поговорить с вами, да все не получается... Неудобно вроде. Жена запрещает.

Женщины ушли на веранду, и оттуда доносились их голоса.

– Бедность заела!
– вдруг выпалил Усольцев.

– Бедность?
– не понял Сомов.

– Да. У меня друзья в райцентре живут. Миша Костин, Женя Егоров, Валера Вильчинский... Мы учились вместе. А встречаемся мало. Такая, знаете, бедность, что в глаза друг другу не смотрим! Я уже подумывал на лесоповал уходить... Нельзя так!
– шепотом воскликнул Усольцев.
– Так невозможно! Учить детей - благородное дело! Я из-за того, что учителем стал, курить бросил, женился, если хотите, не по любви, а по совершенству... Ну, как бы это... Хотел морально равную... Глупо все. Теперь она меня ест, а я терплю! Учитель в деревне, как поп, всем виден.

Помолчали, потом Усольцев сказал:

– А Мамонтову вы проводите... Мне ее жалко очень. Сто раз ей говорил: уезжай в город! Там твоя жизнь! Нет... Все чего-то ждет. А чего у нас можно ждать? Когда со стороны смотришь на нашу жизнь, как на пейзаж, это одно. Когда живешь этой жизнью... охватывает ужас!

От женщин вернулся Цыпин и подсел к Усольцеву.

– Вы на юг ездите?
– ни с того ни с сего спросил он Сомова.

– Зачем?

– Отдыхать.

– Редко.

– И правильно! Отдыхать нужно там, где тихо и нет людей. Мужики! А давайте махнем в тайгу! Хоть с недельку пошаримся.

– Чего там весной делать?
– возразил Усольцев.
– Нечего там весной делать. Еще клеща подхватишь энцефалитного.

– Человеку же надо красоту показать!
– Цыпин был заметнее других пьян.
– Пойдем в тайгу, художник? Там хорошо... Людей нет.
– И он засмеялся мелко и шелестяще.

– Он у нас шутник... Ты бы лучше нам баню сделал. Ох и баню он делает!
– Усольцев от восхищения растянул губы.
– Потрясающе баню делает! С травами!

– Точно!
– воскликнул Цыпин.
– Баню! Счас я Ритке скажу!

Цыпин убежал к женщинам.

– Может, я вам надоел?
– вдруг спросил Усольцев.

– Почему это?

– Не знаю. Я почему-то надоедаю быстро. Но мне очень надо с кем-то поговорить. Вы знаете, Егор Петрович, вырос я в крестьянской семье. Вернее, и семьи-то не было. Отца посадили, когда мне года четыре было. Пьяным на тракторе человека сбил... Мать после того попивать стала. Нас трое да бабка еще... Что я помню? Грязь! Вечная и непролазная грязь! Одно знал: надо выбиваться в люди. Старший уехал в город, обокрал кассу... Когда убегал, его убили... Сестренка забеременела, стала аборт дома делать... Грязь... Никогда не забуду! Я тогда учился на первом курсе. Домой приехал... Матери нет, на ферме. Наташка сидит голая на кровати... Кровать в кровище!.. Куда бежать? Фельдшера нет, баб звать боюсь. Забежал к тетке: так и сяк. Она - в дом. Наташке еще хуже. Девятнадцать лет... Машину угнал из гаража и отвез ее в больницу. Счас живет в Жмурове. Это я к чему говорю... Если так дальше будет, то это конец! Это не жизнь!

Из кухни вышел Епифанов и вцепился взглядом в Усольцева:

– Пусть ее и нету... Советской власти! Ты ее не трожь! Я тебе зубы повыщелкаю! За советскую власть я тебя...
– Желваки заходили по скулам Епифанова, и он неприятно щелкнул зубами.

"Вставная челюсть", - отметил Сомов. Усольцев покраснел и притих.

Услышав шум, вбежали Рита и Лена.

– Нализался?! Иди спать!
– стала толкать Епифанова Лена.

Он сгорбился, его длинное лицо стало еще длиннее.

– Ладно, чё ты его гонишь?
– попробовал заступиться Усольцев, но Лена пригвоздила его взглядом.

– Коля, ты слышал?

– Баламуты!
– Водянисто-пьяные глаза Епифанова налились кровью.
– У! Баламуты... Я еще доберусь...
– Он пошел к выходу. Пиджак был ему мал, рукава - чуть не до локтей. Все у него было узким и длинным, даже клеенчатый галстук.

Глухая, утробная ненависть шевельнулась в Сомове. Он подумал, что если сегодня встретится вдруг с Епифановым, изобьет его в кровь... Розоватая пелена проплыла перед глазами, на висках выступила испарина.

Когда Епифанов вышел, вернулась в комнату Катя.

– Пора и честь знать, - сказала она.
– Лена, пойду я.

– Ну посидите еще, - стала уговаривать Лена.

– Да уж поздно, - поднялась и Рита.

Прощались долго.

Во дворе была кромешная тьма.

– Я ничего не вижу!
– взмолился Сомов.

Катя крепко взяла его под руку:

– Держись. Это со свету так. Сейчас привыкнешь.

Воздух стал холодным. Даже не верилось, что днем было так тепло. Катерина прижалась к нему своим горячим телом.

– Ты, наверное, думаешь, - спросила она, - мол, и не узнала толком, а уж лезет?

– Нет, я ничего.
– Сомов не видел ее лица, не понимал, куда они идут. Только ощущал ее тело, ее дыхание у своего уха. Он подумал: выйди сейчас Епифанов, съезди ему по физиономии, он даже не поймет, откуда кулак.

Глаза стали привыкать к темноте.

– А я боюсь, - призналась Катя, - что ты раз - и пропадешь куда. Я, может, ждала-то только тебя!

Сомов молчал. Тут Мамонтова захохотала: