Чтение онлайн

– По лесу гуляли. Смотрели на реку с обрыва.

В окно Сомов увидел Лукерью. Подоткнув подол сарафана, она высаживала на грядки рассаду помидоров. Что-то вроде укора кольнуло Сомова.

– Тетя, помочь?
– крикнул он.

Лукерья разогнулась.

– Чё тут помогать. Отдыхай, миленький!

– Лукерья Лазаревна!
– крикнул Усольцев.

– Ох, Валентин Сидорыч!

– Бог в помощь!

– Спасибо!
– Лукерья снова принялась за работу.

– Вчерашний случай с Епифановым обсуждается всем селом!
– расхаживая по комнате, сообщил Усольцев.
– Говорят, он разбил окно у Мамонтовой?

– Я не знаю. Я сразу домой ушел...
– солгал Сомов, покраснел и, отвернувшись от Усольцева, стал глядеть в окно. "Черт те что, - подумал он, - кривлю душой перед каким-то Усольцевым".
– Впрочем, я вру!
– Он повернулся к учителю лицом.
– Я вру! Но откуда эти разговоры?

– Так ведь село! И что ни говори - событие...
– Усольцев съежился и сел на табурет.
– Вот вы уедете, а у нас опять одно и то же! Если по правде, так я люблю Екатерину Максимовну!

– Зачем же тогда вы познакомили меня с нею?

– Думал, что как ножом отрежу, а получилось наоборот. И совсем я к вам не в претензии! Какая может быть претензия! Женись бы я на Катерине вернее жены не сыскать! А вот не вышло!

– А почему же не вышло-то?

– Не обладаю достаточной волей! Когда ее сломали во мне? Должно быть, в детстве... Мысль была одна, и мысль каждый день: как выжить? Понимаете? Выживал как мог. Я вот смотрю на своих ребят в школе...
– Что-то изменилось в лице Усольцева. Сомов понял, что лицо его побелело, а глаза стали темнее.
– Да, - продолжал Усольцев, - и я пытаюсь их жалеть...
– Щека его дернулась, голос изменил ему, и он вдруг бурно, по-детски зарыдал.

– Валентин Сидорович!
– испугался Сомов.
– Что вы? Ну что вы?..

– Простите.
– Усольцев достал большой и нечистый платок, вытер им лицо.
– Надо же, никогда не плакал... Надо же, стыд какой!..
– Он долго смотрел себе под ноги, потом спрятал платок, стал собираться.

– Не уходите, - попросил его Сомов, - давайте-ка я портрет ваш напишу?

Он усадил Усольцева против света, вполоборота к окну, достал чистый холст. Усольцев, с покрасневшим лицом и глазами, старался не моргать.

– Валентин Сидорович, ну что вы как лом проглотили?
– пошутил Сомов.

– Да? Хорошо! Знаете, а зовите меня Валентином! Так надоело это "Сидорович"!

– С удовольствием, Валентин!
– Сомов быстро набросал контуры фигуры и подумал, что несколько портретов, которые он, конечно же, тут напишет, будут памятью на всю жизнь.

Из огорода зелено отсвечивала сирень, готовая распуститься. Не было ни ветерка...

– А вот и я!
– услышал за своей спиной Сомов Надин голос. Теперь на ней были джинсы и голубая в горошек блузка.

Усольцев, стараясь не поворачивать голову, поздоровался.

– Ой, вы рисуете?

– Рисую. Надь, бери картон, вон там есть проклеенный... Валентин, одну минутку!

– Хорошо-хорошо! Сколько угодно!

Сомов разобрал свой этюдник, поставил рядом с мольбертом и предложил Наде порисовать.

– Учитесь, Надя!
– бурно обрадовался Усольцев.
– Учитесь и будете у нас в школе учить детей! Как я сразу не догадался, что вам в школе надо работать!
– Лицо Усольцева пылало вдохновением.
– Дети, они вас обожать будут!

– Почему это?
– недоверчиво спросила Надя.

– А потому что дети любят красивых!

– Вы просто комплиментщик! Вам бы в театре галантных кавалеров играть!

Пока они разговаривали, Сомов прорисовал некоторые детали.

– Надя, начинать надо с целого! То есть рисуй все то, что видишь.

– Но ведь я никогда не рисовала красками!

– Учись! Смотри, какую краску с какой я смешиваю.

– Вы уже на "ты"?
– удивился Усольцев.

Надя покраснела.

– А что вас удивляет?

– Помните, зимой вы мне сказали, что позволите называть себя на "ты" только близкому человеку? Я к вам всегда ходил, а так и не удостоился вашего "ты". А вот Егор Петрович - пожалуйста!

– Это все я, - сказал Сомов.
– Почти силой заставил ее перейти на "ты".

Надя с восхищением наблюдала, как Сомов смешивал краски, как делал несколько мазков кистью - и получались руки или волосы. Она тоже набросала коричневой краской фигуру Усольцева. Сомов немного поправил ее, но остался доволен.

– У тебя прямо талант! Поразительно!.. Знаете, Валентин, как это здорово, когда человек талантлив и не испорчен учителями!

– Это вы в мой адрес?
– шутливо спросил Усольцев.

– А я всегда ненавидела школу!
– призналась Надя.
– Когда вы мне предложили учить детей... А сейчас я думаю, что, наверное, пойду... Если вы меня возьмете, я пойду!
– Надя задумчиво водила кистью по холсту.

– Теперь, Надя, надо прочертить те места, где тень. Глазницы, ноздри, губы, тени на фигуре.

– Хорошо!
– Надя занялась работой.

– Почему же все-таки именно теперь вы пошли бы в школу? заинтересовался Усольцев.

– Я о Боге думать стала.

После этих слов наступила пауза. Слышно было, как Усольцев выдохнул из себя воздух.

– Как это о Боге?
– В его голосе послышалась тревога.

– Вы не поймете, Валентин Сидорович. Пока вы здоровы, вы не поймете... Чтобы понять, нужно очень и очень пострадать. Я однажды Христа увидела! У меня был жар, и бабушка напоила меня брусникой. Потом ушла к себе, и я слышала, как она молится. Она молится каждый день, но в тот раз молилась особенно... И вот под ее шепот я стала засыпать. Но, еще не заснув до конца, я увидела синее небо, кипарисы, цветущий миндаль... Я раньше никогда не видела цветущий миндаль. А впереди было синее море. Было много разных людей... И вот по желтой траве босиком ко мне подошел Христос. Он был как будто немного смущен... И я поняла почему: на нем была старая и кое-где порванная одежда. Я взяла его руку, тут же с моря подул легкий и свежий ветер. Все исчезло, и я заснула. С тех пор я стала думать о нем, о людях, которые идут его дорогой... Это очень тяжелая дорога! Но ведь все остальные - неверные!

– Почему это?
– удивился Усольцев.

– Потому что они никуда не ведут! И вы, Валентин Сидорович, обманываете детей, не говоря им о Христе. Нельзя же так! Вот у нас в селе церковь стоит, а зачем она? Почему не действует? А в первую очередь надо вам сказать, Валентин Сидорович, что жизнь есть благо. Когда побываешь рядом со смертью, это очень ясно видишь.

Пока она говорила, Сомов наблюдал за ней. Лицо ее преобразилось: стало бледным и торжественно-чистым. Такие лица он видел на картинах Нестерова. И в то же время - голубая в горошек блузка и джинсы... В лице Усольцева тоже случилась перемена от Надиного рассказа. Оно стало подавленным и смятенным.