Чтение онлайн

После того как были промыты от запекшейся крови глаза, Стогниев стал видеть лучше. Суббота получил тяжелые ранения в ноги. Делая ему перевязку и желая как-то облегчить нестерпимую боль, я сказал Субботе:

–  Ты, Николай, у нас молодчина, двух «мессеров» срезал, ты - наш спаситель.

–  А вы наш, - пробуя улыбнуться, ответил радист. И тут же добавил: - Мне бы ни за что самому не выбраться из кабины с парашютом.

В деревне мы раздобыли подводу и отправили Субботу в ближайший госпиталь.

Через несколько дней мы со Стогниевым были уже в родном полку. Получили другой, сильно потрепанный в боях самолет. В состав экипажа был назначен новый стрелок-радист младший сержант Михаил Портной. Снова начались полеты на боевые задания.

За мужество и отвагу, проявленные в борьбе с врагом в первые, самые трудные месяцы Отечественной войны, многие летчики, штурманы, стрелки-радисты нашего полка, в том числе и автор этих строк, были награждены боевыми орденами. А младший сержант Николай Михайлович Суббота за геройство, проявленное в воздушном бою в районе города Борисова, где он сбил двух истребителей, был удостоен высшей награды - ордена Ленина. [55]

Это случилось под Путивлем

В начале осени сорок первого года на юге страны шли тяжелые кровопролитные бои. Сдерживая натиск гитлеровских орд, наши наземные войска мужественно отстаивали каждую пядь родной земли. Но враг наседал. Он стягивал все новые и новые силы, стремился как можно быстрее двигаться на восток.

Наше командование предпринимало срочные контрмеры. На помощь героически обороняющимся частям на юг прибывали и пехотинцы, и танкисты, и летчики. В это время оперативной группе нашего соединения была поставлена задача бить по местам сосредоточения противника, взрывать железнодорожные эшелоны с техникой и боеприпасами. Группу возглавил полковник Батурин. Провожая экипажи в полет, он напутствовал:

–  Не давать врагу ни малейшей передышки, бить его всюду и нещадно!

Летчики по два-три раза в день поднимались в жаркое южное небо, стремительно выходили на вражеские объекты и метко обрушивали на них раскаленный металл бомб и свинцовый огонь пулеметов. Под Киевом и Каховкой, Полтавой и Запорожьем они уничтожили десятки эшелонов с военной техникой, подорвали и сожгли много вражеских самолетов на полевых аэродромах. Экипажи Шапошникова, Кашпурова, Кибардина, Нестеренко, Карымова, Головатенко и многих других с низких высот бомбили скопления войск противника возле крупных населенных пунктов, у речных переправ, наносили врагу большой урон.

В одном из таких полетов в район города Путивля, где звенья бомбардировщиков штурмовали скопление живой силы и техники врага, в самолет лейтенанта Калинина [56] угодил вначале один, потом второй зенитный снаряд. Машину охватило пламя, и она стала неуправляемой. В эти секунды командир корабля услыхал тревожный голос штурмана Володи Шведовского:

–  Что делать, Николай?

–  Прыгать, всем прыгать!
– тоном приказа сказал Калинин.

Густой дым наполнял кабину, языки пламени подбирались к ногам, становилось нестерпимо жарко. Взглянув на приборную доску, летчик отметил: стрелка высотомера показывала пятьсот метров. «Пора прыгать», - подумал он и спросил в ларингофон:

–  Кто остался в самолете?

То ли потому, что штурман со стрелками уже покинули корабль, или потому, что сгорели провода внутренней радиосвязи, на вопрос командира никто не ответил. Калинин снова сказал себе: «Пора» - и, отжав защелку, выбросился из кабины.

С этой минуты летчик решительно ничего не помнил: как он раскрыл парашют, как приземлился, как подобрали его немцы и доставили в госпиталь для военнопленных… Только через сутки Калинин на некоторое время пришел в себя: он лежал на койке, голова, спина, ноги были забинтованы, все тело нестерпимо ломило. «Где я и что со мной?» - подумал лейтенант. Сквозь щелки опухших глаз он увидел вокруг много людей. Стал прислушиваться к разговору, понял: попал в немецкий госпиталь и сейчас говорят о нем, о его судьбе. Тот, долговязый, что все время находился в окружении персонала, подошел к изголовью и, тыча пальцем в голову [57] летчика, громко на ломаном русском языке сказал:

–  Этот пилет надо, как у вас говорит, воскрешайт. Он нам очен нужна. Даю вам десят дней…

–  Постараемся, господин оберштурмфюрер, постараемся, - ответил другой мужской голос.

–  Карошо!
– продолжал долговязый и пальцами правой руки с силой нажал на голову больного. Калинин громко простонал и тут же снова впал в забытье.

Очнулся летчик только ночью и, к своему удивлению, заметил у изголовья сидевшую в халате женщину.

–  Пить, - слабым голосом сказал летчик. Женщина быстро налила в стакан воды, приподняла голову больного и напоила его.

Помолчав, лейтенант спросил:

–  Кто вы будете?

–  Сестра, зовут меня Софьей, - наклонясь над ухом больного, почти шепотом сказала она.

–  Где я нахожусь?
– так же тихо продолжал Калинин.

–  В немецком госпитале для военнопленных.

–  Что меня ждет?

–  Будете хорошо вести себя - быстрое выздоровление.

–  В этом для меня нет никакой радости.

–  Будут и радости…

И Софья рассказала лейтенанту историю госпиталя. Еще менее месяца назад он был советским. Здесь лежало много раненых бойцов и командиров Красной Армии. Госпиталь со всем обслуживающим персоналом попал в окружение и не смог эвакуироваться с нашими отступающими частями. С приходом гитлеровцев его лишили продовольствия, все запасы медикаментов вывезли в те госпитали, где находились раненые немецкие офицеры и солдаты. Только благодаря местному населению больные получали необходимое питание, а также и медикаменты, собранные из прежних запасов городских и сельских аптек.

–  Обслуживающий персонал госпиталя весь из русских, дружный. Если надо - любая помощь будет оказана, - заключила сестра.

После того как Софья ушла, Калинин не сомкнул глаз. В голову лезли разные мысли: если сестра говорила [58] правду, он среди своих людей. Пойдет на поправку, тогда можно будет думать о том, как по лесным тропам и болотистым местам незамеченным пробраться за линию фронта. А вдруг Софья провокатор? Возможно, она была подослана специально для того, чтобы узнать, чем дышит советский летчик. «А я-то, простофиля, разболтался, - думал про себя летчик.

С этими тревожными мыслями Калинин встретил рассвет: за окном лил дождь, а в палате все больше и больше поскрипывали койки. Просыпались раненые. Постепенно между людьми завязывался разговор. Приподнялся и сосед Калинина справа. Покряхтев, он обратился к летчику:

–  Ваша фамилия Калинин, Николай Михайлович?
– спросил сосед.

–  Ну, допустим так.

–  Моя - Воскресенский, зовут Михаилом Григорьевичем. Я тоже летчик, на «пешках» летал. Был сбит истребителями, три дня назад доставлен в этот госпиталь.

Летчики разговорились. Трудный это был разговор двух советских людей, оказавшихся в фашистском госпитале. Какого вопроса ни касались, все сводилось к одному: при первой возможности - бежать.

–  Вот и надо нам как можно скорее вставать на ноги, - заключил Воскресенский.

–  Согласен, что надо. Только как бы побороть эту ненужную хворь, - добавил Калинин.

Молодость, непоколебимое желание во что бы то ни стало выбраться из фашистского плена делали свое дело. Летчики стали подниматься с коек и ходить по палате. На седьмые сутки их перевели в отдельную небольшую палату. Вскоре к ним пришла сестра Софья.