Чтение онлайн

— Ты вроде бы бывалый человек, Горбурашка?

— Всякого повидал, чего уж там…

— Объясни, какого хрена некоторые зэки носят на спинах тату с дамой с фюрером на спине? На неё и дрочить-то только в темноте с фонариком под одеялом можно…

— А, тут уже тактика! — горбун ощерил щербатый рот; громадные уши его при этом распустились, будто крылья. — Тату с Гисталиной опасно набивать только «петухам». Вдруг со злости убьют — трахать-то их нельзя будет?.. А рядового зэка с татухой Леонидовны на жопе туда по крайней мере уже не изнасилуют. Это как сто лет тому назад не расстреливали тех, у кого на груди набиты Ленин и Сталин. Именно отсюда растут ноги и у теперешней моды на ретро-наколки с ними и Владимиром Путиным.

Лязгнувший неожиданно запор металлической ретро-двери (дизайн тюрьмы был выполнен в соответствии с лучшими образцами времён Первого культа личности) прервал диалог нарушителей режима ТУР. Охранник-качок со значком верного гисталинца на груди велел заключённому Растаманову выходить на допрос, и Павел остался в гордом одиночестве. Впрочем, ненадолго: вскоре аминодав вернулся с парой пусоров — ещё больших амбалов, пережравших гормон роста. Не тратя время попусту, они принялись за жестокое избиение ассенизатора. Бил, однако, лишь тот, что ранее вывел Горбурашку, а двое подручных, согнув Павла, заламывали ему руки. Орудиями ударного (без кавычек) экзекуционного труда служили левый кулак, зажатая в правой руке дубинка и крепкая форменная обувь.

Когда садист устал бить, Светёлкин сплюнул зуб и кровь и поинтересовался, за что с ним так сурово обошлись. Помимо внеочередной зуботычины, он получил и более человеческий ответ. Пусор, всё ещё заламывавший правую руку, разъяснил, что Павел «гребёт по полной» из-за «наседки», чьи провокационные высказывания против системы по их замыслу должны были заслужить хотя бы молчаливое одобрение сокамерника. Раз Горбурашка не удосужился получить от Павла побои или хотя бы символические возражения, то, исходя из элементарного закона сохранения насилия Толстого, бьют теперь его, не говоря о том, что он и так по уши в гуано из-за успешной провокации. Пусор, державший левую руку зэка, зачитал «фристайл» под методичный ритм ударов дубинки охранника по башке ассенизатора, цитируя по памяти соответствующее место из «Юности»:

— «Только гораздо после, размышляя уже спокойно об этом обстоятельстве, я сделал предположение довольно правдоподобное, что Колпиков, после многих лет почувствовав, что на меня напасть можно, выместил на мне, в присутствии брюнета без усов, полученную пощёчину, точно так же, как я тотчас же выместил его „невежу“ на невинном Дубкове».

После «фристайла», прочувствованного до мозга костей и трогательного донельзя, сквозь кровавую пену, тёкшую у него изо рта, Светёлкин каким-то образом сумел осведомиться:

— Ребят, вам, собственно, чего надо-то, а?

— О! Начал соображать! — поспешил обрадоваться тот, что держал правую Пашину руку. — Дубинка мозги вправила, видимо. Сейчас переведём тебя в другую камеру к теософу одному. Будешь его согласия добиваться, хотя бы молчаливого, с крамолой твоей словесной. Точно так же, как Сеня Растаманов твоего добился. Так вас и будем гонять, нарушителей долбанных!

Далее всё происходило в соответствии с озвученным пусором сценарием: Светёлкина подсадили к некоему Протонову с тем, чтобы он или провёл успешную вербальную провокацию, или получил новую порцию боли.

Войдя в нанохату, Павел увидел направленный прямо на него взгляд холодных, грустных от столь многих знаний, что новые уже выливались через край, глаз мужчины в летах, сидевшего на холодных нарах. Тот, кого пент охарактеризовал как «теософа», обладал длинной седой бородой шахида-долгожителя.

— Ё-моё, новая «наседка»! — поприветствовал Александр Протонов Павла, выдержав паузу, пока охрана ни закрыла дверь камеры.

Светлёкин очень рано пришёл к умозаключению о том, что в первую очередь важна забота о собственном существовании. Он бы и рад был, покривив душой, попытаться не мытьём так нытьём выудить у бородатого нарушителя режима ТУР требуемую крамолу, однако после избиения его накрыло волной такого равнодушия ко всему на свете, что он сам подтвердил выдвинутое против него обвинение тем, что промолчал в ответ на него.

— За что сидишь, сынок? — задал «теософ» очередной вопрос.

— На Крупскую дрочил! — гордо выпалил Павел то, чему его научил двуличный, будто древний герб, сокамерник.

— Ясно. Я сам любил раньше — диссидент со стажем, дрочил ещё на жён членов правительства при Путине — тогда это было не подсудно, а всего лишь постыдно. Только ты про Крупскую зря сморозил — разводилу не разведёшь. Это ты в Гисталиноавтолаге втирай, там её фотографию по «поисковику» «пробивать» никому в голову в жизни не придёт, а я знаю толк в женских исторических фапабельных персоналиях. Сказал бы хоть — на Арманд…

— Спасибо, возьму на заметку.

— Ты садись, чего стоишь? Не тронут они тебя пока что больше. Вот в ГАлаг попадёшь — там всё и будет. Сам понимаешь, мне лишние «грехи» к делу нужны, как тебе Крупская.

— Сменим тему, — поморщился Светёлкин. — Вы — теософ, как я понял?

— На данный момент от теософии я отошёл, и теперь следую по стопам Кришнамурти, хоть он и не одобрил бы этого выражения. Также являюсь поклонником Герцена, чьи взгляды сильно повлияли на меня. В общем, будем с тобой вести беседы исключительно теологические, философские и околонаучные — в тюрьме самое место для духовного обновления.

— Расскажите мне о Герцене, а то я как-то мало про него знаю.

— Стоял за пользу для людей практического, научного знания. И был абсолютно прав! Наука и есть волшебство, истинная мистика: представь, что ноутбук с Интернетом увидел бы, скажем… Пушкин! Да, у него был бы шок, но он ни за что не поверил бы в материальное происхождение такого девайса. А бомба? формула термоядерной реакции — и есть то самое заклинание, которое уничтожает целые города!

Александр встал со своих нар, пересел к Светёлкину и, приобняв ассенизатора за плечи, прошептал в самое ухо:

— Возьми на заметку про бомбу! «Судьба благоволит смелым» — это о Боге. Бог слышит все мысли, и любое желание, которое нашло путь от бессознательного к осознанному, уже стало молитвой. Любая религия — всего лишь набор слов. Как она может быть истинной, когда речь идёт о том, что невыразимо никакими словами? Бог не продавец счастья, молитвы по ГОСТу и жертвы ему не требуются. Более того, религия как попытка объективации внутреннего опыта обречена априори, ибо смешны попытки поймать Бога в сеть, сплетённую из гласных и согласных звуков. Так вот, по поводу несогласных. Слова о революции, зародившись в одной груди, зажгут пожар в сотнях чужих. За настоящую идею можно умереть. Умереть, чтобы обрести бессмертие, потому что настоящие памятники могут быть только в людских сердцах, туда птицы не насрут! Мне могут только жизнь испортить, но отсюда никогда и никуда уже не выпустят — слишком много знаю, а тебе ещё Гисталиноавтолаг предстоит. Беги оттуда, найди младшую внучку Михаила Сергеевича Горбачёва — Анастасию Вирганскую. Она расскажет, в чём дело, ей дед нечто важное должен был сообщить. Тоталосоцизм не так-то вот запросто вырос из культа здорового образа жизни, как тебе, возможно, про это говорили…

Больше он ничего объяснить не успел, так как информационный анализатор, получавший информацию со скрытой в камере видеокамеры, подал сигнал о подозрительной активности, и вбежавший охранник оперативно вырубил «теософа» с помощью шокера.

За окном комнаты Маврошкина больше не желтел сопливый октябрь: наступил ноябрь. Прошёл «Русский марш», на котором Снегирёва склеила дополнительного (по отношению к Антону, основному, тоже недавно склеенному парню) фаша. Миша на «Марш» не ходил: не видел для себя смысла; с Нео-Алиной он быстро расстался.