Чтение онлайн

– Добро! Эй! Вина гостям!

И вновь закружилось, завертелось веселие на пиру на княжьем. Гости досуха напивались, наедались они достыта, и опять пошла у них похвальба промеж собой. Иной хвастает несчетной казной золотой, другой хвастает резвым скакуном, третий об удаче своей молодецкой толкует. А об калике все забыли. Сидит Дюк угрюм - ничто не радует купца.

– Ты чего, гость Волынский, не ешь, не пьешь, безутешен сидишь. Отчего ничем не хвалишься? Иль не нравится тебе мой богатый пир?
– спросил князь, Ну-ка, скоморошина! Потешь-ка нас песнею!

И послушные желанию Владимира грянули разноцветные скоморохи, разодетые в бабье платье. Громко, фривольно грянули, под дружный смех гулящих мужиков:

Полюбил меня Микитка-водовоз,

Да повалил на кучу, на навоз.

По навозу я каталася,

А Микитке не давалася!

Отвернулся гость заморский от шутов гороховых:

– Ай, прости ты меня, Красно Солнышко! Но ества на столах мне не в радость, и былички - не к заботам. Да скажи, сделай милость - ты судил ли моего товарища?

Как он спросил, так гости приумолкли.

– Я сужу, Дюк, по чести и по совести!
– с расстановкой выговаривал Владимир, а взор его блестел от гнева, - В том виновен Фредлав, что напал варяг на дружинников моих. Но коль скоро в том не имел он корысти и стоял один супротив десяти - я варнака помилую. Отпущу Фредлава на все четыре стороны, коль положит кто за него велик заклад. Слово мое княжеское крепкое - каждый знает, и от слова своего не отступлюсь!

– Я поставлю за него таков заклад!
– отвечал Дюк Волынянин.

Только он это вымолвил, из угла дальнего темного вставал калика. Говорил чернец такие речи:

– А и мудрый ты, Владимир князь! Видно, славен тот варяг, что против десяти выстоял. Неужели, Дюк, да не выручим мы храбра молодца? Ты не примешь ли, Красно Солнышко, в тот велик заклад и мою долю - злату чашу, что несу с собой из чужих земель? Больно тяжела ноша для перехожего - пусть послужит она делу доброму.

Стали гости над нищим насмехаться, громче всех Фарлаф да Чурила Пленкович:

– А откуда ж у тебя, чернец, столько золота? Не ограбил ли кого в чистом поле?

Но князю уж больно чашу охота было увидать, он и кивнул калике:

– Я приму твою долю в заклад Дюков - но сперва покажи, коль похвастался! Смотри, гости мои и так на золоте едят...

Как достал переброжий диковину - так у насмешников челюсти и поотвисли.

– Говорят, Владимир князь, не простая моя чаша - всяк, кто к ней прильнет - либо прошлое узрит, либо грядущее! Только для глотка немало нужно смелости.

Видать, поддел хитрец кагана русского. Верно знал калика, что с младых лет съедает Красно Солнышко честолюбие. Да, разве, уступит, князь кому на пиру святое право первого?

Сказал так чернец и с поклоном подал кубок государю Киева.

* * *

Стал Владимир заклад разглядывать да осматривать - нет ли тут какого подвоха, не удумал ли калика худого. Волчок, стоявший у престола, приметил, как дрогнули руки господина, едва большие пальцы угодили в какие-то темные дыры на белесой округлой стенке чаши. Отверстия скорее всего для этого и были предназначены, вот располагались только как-то странно. За широкими дланями слуга не усмотрел, что в самом деле держит Красно Солнышко, лишь видел, как серебрится внутренность сосуда, да снизу выглядывает червонное предчашие.

Рядом с князем оказался и Краснобай Малхович, зашептал он племяннику:

– Слышал я, греки вельми искусны в ядах! Что как нутро у кубка отравлено - пусть сперва гость отведает. Этим и честь ему окажешь, этим и себя обережешь...

Владимир зачарованно разглядывал зловещий залог - он не был столь суеверен, но в даре сем князь и впрямь находил нечто непознанное, недоступное сознанию. Указательные пальцы легли в небольшие ямочки висков, здесь кость была отполирована до блеска.

– Ты, как всегда, прав, дядя!
– ответил он и, обернувшись к Волчку, приказал, - Ну-ка, наполни сей кубок, да поднеси дарителю! Мы желаем пить с тобой, калика!

– Это великая честь, князь! И коль будущее мне пригрезится - ты услышишь песнь о том...

– И то дело!
– облегченно вздохнул Краснобай.

– Пусть же отныне твоя чаша служит братиной - и опосля князя в перву очередь пить дозволяю дяде нашему и мудрому советчику!
– молвил Владимир, возвращая калике сосуд, полный зелена вина.

Он смело принял дар обратно, и, слегка плеснув на пол - то была дань подземным богам - припал к чаше.

– Ох, и хмельные вина у тебя, светлый князь!
– проговорил Ругивлад, откидывая капюшон.

– Брага добрая - с самой Корсуни!
– согласился с ним Краснобай.

– Гм! Больно мне твое лицо знакомо, калика!?
– удивился Владимир, пристально рассматривая седого путника, а затем добавил, - Так, что же ты зришь?

– Выпей, Красно Солнышко! В странах, где я хаживал, из кубков сперва пьет сам хозяин, дабы гость не подумал лишнего... Ты пей - и сам все увидишь!

Князь был не робкого десятка, и слова перехожего опять задели за живое, поэтому он не заставил себя ждать, да и в горле от царившего на пиру напряжения пересохло. К тому же калика и впрямь поглотил немало браги, а ничего - стоит на ногах, не шелохнется.

Вино было ароматным, в желудке разлилось приятное тепло.

Но лишь только Владимир приложился к кубку и сделал жадный глоток таинственный черный гость запел, легонько трогая струны. И в пророческой песне* были такие строки, что навсегда врезались в память всех сидевших на том княжьем пиру:

(* Пророческая песнь - эддические песни есть магические ритуальные тексты, заклятия. Ругивлад использует знаменитое "Прорицание вельвы", намекая на "все тяжкие" Владимира по языческим понятиям и предсказывая, что семя Владимира, его сыновья и внуки истребят друг друга, приведя славян к неутешительному итогу. Собственно - это есть его проклятие, последствия которого гораздо более страшны по своей разрушительности, чем все прежние навьи дела Ругивлада).

"Я прозреваю, как грозные реки несут

Изменников мертвых, убийц и предателей,

Тех также, что жен соблазняли чужих...

И Ящер глодает тела охладелые,

И Волк рвет погибших на части,

Поймете ли весть мою?

...

В распре кровавой брат губит брата;

Кровные родичи режут друг друга:

Множится зло, полон мерзости мир.

Век секир, век мечей, век щитов рассеченных,

Вьюжный век, волчий век!"

Услыхал то Владимир, чуть хмельную брагу не расплескал: