Чтение онлайн

После репетиции балерина вернулась домой в двенадцатом часу ночи. Для Глаши такое возвращение барышни уже не казалось поздним: со спектаклей та возвращалась и за полночь, вот разве что сегодня получилось странновато — что понадобилось хозяйке «на службе» в совершенно свободный день? Могла бы отужинать спокойно, раньше лечь, выспаться хорошенько. Но прислуга предпочла промолчать. «Своя у них жизнь, у артистов этих. Тоже, небось, несладко приходится — непокойные они, одинокие, все места себе не находят». Глааше всегда было жалко хозяйку. Она только сочувственно вздохнула и покорно удалилась в спальню стелить барышне постель. Ксения только разулась, как послышался пронзительный настойчиво-дребезжащий телефонный звонок: «Кто бы это мог… в такой час? Неужели случилось что-то?!» Телефонировал возбужденный Дольской. Он, разумеется, уже узнал о возвращении труппы из гастролей, говорил, что страшно соскучился, настаивал на безотлагательной встрече:

— Я срочно уезжаю — непредвиденные обстоятельства, когда вернусь, не знаю. Мы должны как можно скорее увидеться. Я не могу без тебя, хотел было уже ехать в Москву…

— Нет, князь! — резко оборвала балерина. — Это невозможно. Нам не следует больше видеться. Не утруждайте себя звонками. — И положила трубку, с силой надавив на рогоподобные рычаги. Ксения перекрестилась: об этом разговоре нужно поскорее забыть. Легла она с мыслями о том, как утром поедет на Васильевский, в церковь, — было отрадно воображать завтрашнюю встречу.

В Благовещенский храм Ксения Светозарова вошла раскрасневшаяся с мороза — она была удивительно прекрасна и в то же время скромна, как и подобает благочестивой прихожанке, — в черной котиковой шубке, в гарнитуре из каракульчи, изящной шапочке с вуалеткой и в муфте. После троекратного низкого поклона взяла в лавке полдюжины свечей и принялась обходить храм, начиная с праздничного аналоя, застывая в почтении у каждого образа. Ксения пока старалась не думать о художнике, о назначенном свидании: сначала воздать «Богови Богово», только потом все прочее. Служба не началась еще, и народу было немного, и поэтому на незнакомую, строгую молодую даму заглядывались с невольным любопытством, впрочем балерина привыкла не обращать внимания на нескромные взгляды, тем более в церкви. Она ставила свечи «Троеручице», иконам «Знамения» и «Всех скорбящих Радости», судя по богатым окладам, особенно здесь почитаемым. Приложилась к серебряному кресту с частицами мощей и Животворящего Древа. Наконец увидела большой образ «Утоли моя печали», упомянутый в письме, не выдавая душевного волнения, подошла ближе. Арсения возле него еще не было. «Что ж такого? — рассудила Ксения. — Он будет позднее, за Литургией». Постояв немного на условленном месте, она поведала обо всем Матери Божией, в заботах «об одержимых бурею многих бед» сострадательно приложившей ладонь к Лику Пречистому, затем отошла в боковой придел. Здесь проходила неспешная исповедь. «Наверное, он готовился причащаться и стоит сейчас среди исповедников». Однако в очереди к престарелому батюшке Арсения тоже не оказалось, но странно удивило другое: образ в новом нарядном киоте, перед которым совершалось таинство отпущения грехов, проникновенный образ Николая Чудотворца был точь-в-точь как подаренный балерине Дольским и пожертвованный ею в церковь на Кузнечном! Даже на расстоянии Ксения узнала в нем того самого Николу, вот только почему-то не было на нем дорогого оклада. Сбитая с толку женщина не находила объяснения очевидному факту: «Разумеется, князь обманщик, авантюрист, он связан с какими-то темными личностями, но кто мог позволить ему перевозить икону в другой храм и зачем понадобилось снимать ризу? А может, он даже не освятил ее перед тем, как подарить мне?! Значит, и я невольно вовлечена в это греховное дело! Но вдруг обозналась и образ не тот? Откуда же тогда такое поразительное сходство?» Тем временем диакон уже возгласил: «Благослови, Владыко!» — и началась Литургия. Ксения как за спасительную нить ухватилась за подобный повод избавиться от искусительных догадок, от этого наваждения, — она уже боялась задумываться о чем-либо, что напоминало о Дольском. Нужно было слиться в едином порыве с молящимися, настроиться на высокую ноту общения с Господом, а там обязательно подойдет Арсений и, несомненно, поможет во всем разобраться.

Так прошло с полчаса, но Сеня не появлялся, а на душе становилось все беспокойнее. Бедная балерина подошла к служительнице, убиравшей огарки из подсвечников, и спросила взволнованно:

— Прошу прощения, матушка, может быть, вы знаете — новый образ Николая Чудотворца сюда не из единоверческой церкви попал?

— Это отчего ж так, милая? Зачем из единоверной? — удивилась старушка. — Там всеконечно еще в прошлом годе Никола чудеса стал являть, да с него ить, как положено, списки списали — сам Владыка Митрополит велел! — и по разным храмам они теперь. Вот наш отец-настоятель тоже сподобился заказать — сами изволили видеть, точная «мера и подобие»! Почитают его православные. А из единоверной, исконную то ись. Чудотворную, слышно, исхитили — народ-ить совсем шалый стал. Тот Никола в ризе златой был — многие тыщи ему цена. Ну да святыня, глядишь, сама где проявится! А наш-то образ, барыня, недавно освятили…

Этот бесхитростный рассказ не мог успокоить Ксению. Хороша новость — в Николаевской кража, да еще именно ее вклада, связанного с Дольским! Стало еще неуютнее: теперь ей казалось, на всем, что имеет отношение к этому имени, лежит печать чего-то мрачного, в народе называемого порчей или сглазом. Исповедь уже кончилась, и придел почти опустел. С молитвой Мирликийскому Чудотворцу Ксения осторожно подошла к киоту. Талантливый иконописец, действительно, снял точную копию с княжеского подарка, разве что краски казались тускнее, но лик! Лик особенно удался копиисту: самое важное, что освещает сокровенные глубины естества верующего человека, он воспроизвел безукоризненно, и балерина теперь чувствовала на себе силу утешающе-заботливого взора великого Святителя, «пресвятого и пречудного». Этот дорогой образ, облик, точно всегда жил в девически незамутненном, чуждом лукавства восприятии Ксении Светозаровой. Он был ей сродни, и не только потому, что всю жизнь встречался в храмах, представлялся в трудные минуты, но и по какой-то непонятной причине неудержимо влек к себе именно теперь — ликовал не только дух, кровь закипала в сердце балерины, пульсировала в висках. Смиряясь, Ксения хотела было уже лбом прикоснуться к стеклу, охладить тем самым неожиданный пыл, и вдруг отшатнулась от иконы — скрытая причина буйного порыва чувств вмиг стала явной! Страшно было поверить в открывшееся ей кощунство. На лике святого горели глаза Арсения Десницына, да и сам облик принадлежал ему, художнику, встречи с которым Ксения так желала! Все смешалось в голове несчастной. Так хотелось, чтобы это было всего лишь чудесное сходство, и Ксения наверняка убедила бы себя в этом, вспомнив, каким иконописным показалось ей его лицо в их первую встречу. Но связь Арсения с князем, пусть трагическая, не была для нее секретом, а значит, Сеня позволил себе дерзкую выходку: икона — его автопортрет. Ксения не могла понять причины такого поступка: «Зачем ему понадобилось надругаться над святым таинством? Вообразить себя Божьим Угодником!!! Ведь он не мог не сознавать, что здесь и гордыня, и ложь великая, он же понимал, что православные будут поклоняться его изображению… А может, его заставили?! Но и тогда он не смел этого делать! Эх, Сеня, Сеня, простится ли грех такой? Кому теперь верить, кругом только лукавят, обманывают, плетут сети, и даже в чистом сердце вдруг открывается червоточина… Господи, как гадко все вокруг, как мы все ничтожны!» Бедная женщина уже не видела смысла кого-то дожидаться, в эти минуты ей вообще хотелось ослепнуть, онеметь. Уходя из храма, она твердила возникшие в сознании строки псалма: «Сохрани мя, Господи, из руки грешничи, от человек неправедных… Скрыта гордии сеть мне, и ужы препяша сеть ногама моима: При стези соблазны положиша ми!» [265] Прежде Ксения не помнила этих строк.

Как в каком-то умопомрачении, близкая к обмороку, балерина вышла за церковную ограду. Прохожие все спешили куда-то, а она стояла на месте, приходя в себя: уставившись на носки своих ботинок, не могла решить, куда же идти. Неожиданно Ксения услышала знакомый голос:

— Наконец-то я вас разыскал!

Дольской был тоже чем-то напуган.

— Князь?! Зачем вы здесь? Не беспокойте меня! Я же просила…

— Но как можно не понимать! Я столько писал вам, так подробно… Неужели вам нужно еще что-то объяснять? Зачем ты меня избегаешь: это же безрассудно, в конце концов…

— Мне все понятно, я все знаю! И оставьте — я устала, мне нехорошо, от вас мне ничего не нужно. Ни о чем меня больше не спрашивайте!

Дольской не отступал:

— Конечно! Как тебе будет угодно: я никогда ни о чем не стану спрашивать. Только выслушай меня сейчас — Бога ради, не нужно противиться! Давай уедем отсюда, уедем, чтобы уже не возвращаться!

Он взял балерину под локоть, попытался отвести к ожидавшему у ограды мотору, но та отстранилась, закрывая руками лицо, вся затрепетала от рыданий. Князь кинулся на колени прямо в снег, стремясь заглянуть в глаза Ксении и найти там хоть намек на прежнюю благосклонность:

— Скажи мне, что происходит? Хотя бы слово! Нет?! Ну почему, почему нет? В чем я провинился перед тобой? Ты — моя жизнь, кроме тебя, я ничего не вину вокруг, мне не нужен этот мир, если тебя не будет рядом! Все потускнело, потеряло смысл — я все бросил… Я истлею в одиночестве заживо! Моя единственная, драгоценная, что я должен сделать? Ну скажи же, возможно, я могу еще что-то изменить… Ведь это моя вина, да? Это из-за меня ты так страдаешь, мечешься? Только не молчи, Ксения!

— Это я виновата, что дала когда-то повод ухаживать за собой, — проговорила балерина, и было видно, как мучительно для нее сейчас вообще о чем-либо говорить. — Вы себя ни в чем не вините и забудьте обо всем, что нас связывало. Это была трагическая ошибка! «Наша любовь обманулась» [266] , князь, а вы не желаете этого знать…

Князь не мог сдержаться, сорвался на крик:

— Да! Я не знаю — у меня голова раскалывается… Просто ПОНЯТЬ НЕ МОГУ, отчего все вышло именно так!!! Всегда был убежден, что нет такой ситуации в жизни, которую я не испытал на себе. У меня есть опыт и воля — мужчина, обладающий этим оружием, непобедим, и это не пустая бравада! Я никогда не роптал на судьбу, ничего от нее не ждал, однако не сидел сложа руки, а действовал — и так создал самого себя, свое положение, но вот стоило только услышать «нет» от самого дорогого человека, и чувствую, как земля уходит из-под ног — мое выверенное, годами испытанное credo готово рухнуть…

Он сделал паузу, не дожидаясь, когда Ксения прервет этот монолог, но та молча смотрела куда-то в сторону, видимо, чувствуя со своей стороны, — «его сиятельство» еще не выговорил всего, что накопилось у него на сердце. И Дольской продолжил, хотя уже начинал понимать бессмысленность своих запоздалых откровений, улетающих в метельную пустоту. Казалось, его слова застывали в морозном воздухе.

— Ты… вы когда-нибудь слышали крик человека, терзаемого нравственно и физически? Крик пронзительный, когда страдания прорываются наружу, душераздирающий вопль! А я не один год слышал свой собственный! Не хотелось идти домой — я возненавидел эти глухие стены, не хотелось никого видеть — мне опостылели все знакомые. Друзей же не нажил, да и бывают ли они, друзья? Мне нужно было несколько дней оставаться невидимым, исчезать из привычного окружения, и тогда я намеренно падал в грязь, забывал о салонных манерах, о своем renomm'ee светского льва. Я с упоением растворялся, пропадал среди прочих сломленных, безумных и проклятых в этом мире — они настоящие люди. Я был горд оказаться в их компании: знаете, что и там, на дне, распускаются цветы? Скажете, что это цветы зла и я — декадент? Пускай! В этих соцветиях скрыта манящая прелесть, тайная правда «от мира сего», которую можно не принимать, но которой нельзя не восхищаться… И все-таки там, вы будете правы, — там мертвящая красота, от нее пахнет формалином! В тех цветах нет чистоты, свежести, у них черные лепестки: в них нет даже жалкого отсвета того, что воплотилось в вас. Впрочем, подобное сравнение, наверное, кощунственно — чертополох не сравнивают с розой… Ну неужели все мои слова, мои чувства НИЧЕГО не значат для вас?! Да я же ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. ЛЮБЛЮ!!!

— Господи, это невыносимо! — прошептала Ксения и добавила так, чтобы было слышно каждое слово. — Но я не могу ответить взаимностью, а вы не сможете приказать мне любить вас. Я не испытываю к вам ничего, кроме…

— Не продолжай, прошу тебя! — князь вздрогнул. — Помнишь, ты сама говорила, что нужно ждать год, что таково условие твоего духовника?

«Боже милостивый, — взмолилась балерина Светозарова, — сделай так, чтобы отец Михаил услышал сейчас зов моей души и вступился бы за меня в брани духовной — под его защиту прибегаю!»