Чтение онлайн

что удивительнее всего, очень похожий на последний дар Тимоши — с именем «КСЕНИЯ» на крышке. Не веря своим глазам, балерина сравнила оба подарка, и странный факт полностью подтвердился: шкатулки точь-в-точь, каждым мелким завитком резьбы, повторяли друг друга. Их, без сомнения, сработала одна рука — покойного краснодеревца, только княжеский дар еще источал сладковато-ладанный дух, дух свежей смолы и, казалось, даже хранил в себе тепло рук автора — вещица-то действительно была сделана будто бы вчера. Это не поддавалось никакому объяснению. Девушка осторожно взяла новую шкатулку: хотя на вес чувствовалось, что она не пустая, все же открыть ее не осмелилась, а отставила в сторону — подальше от глаз.

В театре в этот день у Ксении ничего не заладилось, тело не слушалось, все было не то и не так, да еще совсем некстати — странное недомогание смешанного духовно-физиологического свойства. Балерина постаралась не придавать последнему особенного значения, но решила — нужно поскорее вернуться домой, где, как известно, и стены помогают. Однако на полпути ей стало еще хуже — привычную дорогу, меньше чем полверсты, напрямик через площадь, по Офицерской, да потом пару домов по Фонарному, едва одолела за полчаса. «Что это со мной — ноги еле передвигаю!» Слабость усиливалась с каждым шагом, как будто что-то сломалось во всем организме, будто потеряла упругость некая внутренняя пружина, позволявшая молодой женщине служить своему трудному, но прекрасному делу, вопреки приземленной повседневности, подлости окружающего существования. Ксению столь резкая перемена в самочувствии обеспокоила не на шутку: она не понимала, что происходит, да и случилось это, как назло, накануне спектакля! Уже будучи дома, балерина ощутила жар, расслабленная, прямо в прихожей опустилась в кресло, но покоя здесь не находила, — казалось, что весь воздух в квартире пропитан запахом хвойной смолы, княжеский подарок и его образ все время стоял перед ее мысленным взором. Diania, которой пришлось раздевать хозяйку (обычно Ксения почти не прибегала к ее помощи, приходя с улицы), не переставала причитать:

— И чтой-то с вами сделалось, барыня? Ишь лихорадит как, лоб вон горячий, что твоя печка! Не иначе просквозило, проморозило — еще бы, после рипитицый-то все взмокшие… А не я ли всегда, матушка, говорю: поберечься бы, не лето чай — поспокойней бы вам быть, не носиться по метели в пальтеце, ну что бы шубейку надеть? Да вы ить все свое, все не слушаете, не слушаете… Теперь-то что прикажете делать? Беда мне с вами…

Ксения тихо успокаивала горничную:

— Ты не волнуйся, Глаша. Случается, простыла твоя «барыня». Помолись за меня лучше — Бог даст, завтра все пройдет, как не бывало. Вот увидишь, завтра встану совсем здоровая. Ну что поделать, раз уж вышло так…

Проворно взбив подушки, Глаша уложила балерину в постель, как ребенка, закутала теплым пуховым одеялом. Ксении казалось, что внутри все горит и с каждым выдохом из нее точно вырывается пламя, губы потрескались. Напуганная Глаша не без труда упросила ее поставить градусник. Та недолго подержала термометр за щекой — температура оказалась около тридцати девяти. Ксении стало понятно, что дело серьезное, речь идет о каком-нибудь внутреннем воспалении, и лечение явно займет не один день: «Хорошо, если инфлюэнца [276] , а вдруг упаси Боже! — что-то с легкими? Завтра мне выступать, что же будет?!»

— Я сию минуту врача вызову! — горничная бросилась было к телефону, но балерина запретила.

— Глашенька, ты ведь знаешь, где живет Мария Георгиевна… Будь так добра, позови ее!

Несмотря на поздний час, прислуга поспешила на Васильевский, взяв с барыни слово, что та не встанет с постели и спокойно дождется ее возвращения, а полезнее всего было бы уснуть:

— Сон-то лучший лекарь. И не извольте беспокоиться: придем, сейчас вас и разбудим.

Балерина улыбнулась, благодаря, смиренно смежила веки, задремала.

— Ксеничка, детка, это я! — сквозь сон послышался наконец взволнованный знакомый голос Марии. — Как только увидела на пороге вашу Глафиру, сразу поняла: что-то неладное. И точно: «Барыня, говорит, захворала». Вижу, расклеились вы совсем, но по такой погоде немудрено, я и сама, pardon, носом хлюпаю. Ну не беда: я малины сушеной принесла, сейчас отвар приготовим лечебный, чайку бы надо попить с лимончиком — Глафира, займись-ка там! Тут еще, конечно, переутомление: я же знаю, как вы отдаетесь работе, без остатка, вот и проявилось. Нужно беречь себя, красавица моя!

— Я по-другому не умею, — задумчиво произнесла Ксения. — В этом вся жизнь для меня. Иногда заставишь себя отдохнуть, а не получается — места себе не находишь. А вы разве по-другому пели?

Мария вздохнула, вспомнив себя на сцене:

— Стремилась к лучшим образцам, тоже себя расточала, дорогая моя, а теперь думаю: был ли уж такой исключительный дар? Успех — да, я, наверное, была неплохой Нормой, хорошей Виолеттой [277] , но не гениальной — куда там! Вы же, Ксеничка, — исключительное явление, вас Господь одарил как никого, вас нужно в оранжерее содержать, пестовать, как редчайший, нежнейший цветок!

— Ну вот. Я уже и растение тепличное, — балерина грустно пошутила и на глаза навернулись слезы. — Может, меня сразу высушить и в гербарий, под стекло? Пусть все глазеют на диковину.

Старая, опытная подруга погладила девушку по голове:

— Полно вам, милочка, — это я, глупая, виновата, растревожила совсем. Будьте умницей — не слушайте мой вздор, сил набирайтесь. — Но ей уже становилось ясно, что главная причина болезни скорее не медицинского, а глубоко личного свойства.

Тем временем Глаша уже принесла душистый малиновый отвар, и Мария, как заботливая мать, у которой захворало единственное дитя, стала поить Ксению с ложечки, не позволяя ей встать с постели. Балерина благодарно поглядывала на свою добровольную сиделку и безошибочно читала в ее озабоченном взгляде категорическое мнение: при такой коварной температуре завтрашний выход на сцену невозможен, последствия его могут только осложнить и без того тяжелое состояние. Ксения стала еще печальнее:

— Voil`a: ничего нельзя вперед загадывать. Накануне Рождества вы так меня напугали своей болезнью, но я была уверена, что всегда смогу помочь, даже подумать не могла, что мне недостанет на это сил, а теперь вот сама лежу беспомощная, и вы рядом… Спасибо вам, моя добрая наперсница, что бы я делала одна…

— Полно, полно, родная моя! Вовсе вы не одна. У вас такая славная горничная, и я тоже доброту помню — не оставлю. Как можно? Христос велел нам любить друг друга и, между прочим, запретил отчаиваться, а вы, никак, плакать собрались. Все будет замечательно, уверяю вас! Питье-то не слишком горячее? — Наставница бережно убрала у нее со лба взмокшую прядь волос, задержала ладонь, проверяя, не спал ли жар, сочувственно покачав головой, задумалась о чем-то и спросила вдруг:

— А где же князь, ваш верный кавалер? Я только фамилию запамятовала — совсем память плохая стала. Ну тот, что всегда дарил роскошные цветы! Такой импозантный, галантный и затейник… Догадываюсь! Наверное, опять вальсировали с ним на ветру, вот и простыли… А помните: он летом нанял слона в зоосаде, привел к театральному подъезду, а тот еще протянул вам в хоботе огромный букет роз. За мной никто так не ухаживал… Ну, тогда еще тройки были и целая кавалькада гномов — где он их только нашел! Разве такое забывается?

Лицо балерины помрачнело. Она закрыла глаза, отвернулась к стене.

Ответ был тихий и короткий:

— Еще и не такое бывает. Все проходит…

Мария, точно опомнившись, подошла к телефонному аппарату, сняла трубку и вызвала главу балетной труппы Мариинского, сообщила, что Ксения Светозарова нездорова и завтра танцевать, увы, не сможет.

— Мир не перевернется, моя дорогая, найдут какую-нибудь замену, — успокаивала она озабоченную балерину.

Однако импресарио не преминул вскоре явиться на квартиру «неподражаемой» примы собственной персоной и привез с собой врача. Пока врач осматривал больную за ширмой, патрон осыпал Ксению комплиментами по поводу ее профессиональной формы, уговаривал взять себя в руки, быть умницей, вспомнил, конечно, что «утро вечера мудренее», а там, глядишь, все как рукой снимет и силы вернутся, при этом нервничал так, что даже со стороны было заметно: он сам мало верит в столь быстрое выздоровление. Последнее слово оставалось за медиком: завершив доскональный осмотр, педант-немец не смог поставить определенный диагноз, но запретил пациентке вставать и дал ей какое-то «радикальное «новейшее средство», которое должно было оказывать свое действие в течение двенадцати часов и только в том случае, если в это время не принимать никакие другие лекарства.