Чтение онлайн

— Так вот, я готов ждать и десять лет, хоть всю жизнь, только бы жила надежда! Кто знает, может быть, когда-нибудь…

— Никогда! Я не стану вашей женой никогда. — В ушах Дольского эти слова звучали страшным приговором. — Я не буду ВАШЕЙ ни при каких обстоятельствах! Еще месяц назад мне казалось, я нашла хорошего друга, наверное, лучшего из тех, кто когда-либо был рядом со мной. В какой-то момент даже увидела в нем будущего верного спутника всей своей жизни… Теперь я чувствую, нет — знаю! — что ошибалась. Я потеряла вас уже навсегда… Увы — это так, и мне больше нечего сказать вам, Евгений.

Князь ничего не мог с собой поделать: сложнейшая гамма чувств болезненной гримасой исказила волевое лицо, глаза его наполнились слезами. Впервые за многие годы, может быть за всю жизнь, Дольской узнал, что способен на такую сентиментальность, всегда казавшуюся ему постыдной для мужчины. Ксении было неприятно видеть подобную сцену, она уже не могла и не стремилась разобраться — раскаяние это или игра искусителя, она устала разгадывать чужие жесты, взгляды. Устала разочаровываться:

— Вам не к лицу такая… такое… Словом, прощайте, я очень занята, господин Дольской, и тороплюсь.

Он взял за плечи молодую женщину, не смея удерживать силой, но в то же время пытаясь найти какие-то слова, самые главные аргументы, чтобы остановить ее, предотвратить непоправимое:

— Ведь это разлука НАВСЕГДА, Ксения!!! Опомнись, ты же читала письма, ты же все знаешь… Почему разлука наступает, когда под тобой все и так проваливается в бездну? Много лет я философически наблюдаю, как умирают, исчезают в небытии души дураков, друзей и врагов, ничтожных лжецов и закоренелых злодеев, но теперь совсем другое — произойдет страшное! В этом ты отдаешь себе отчет? Я не должен допустить этого!!! Но, может, уже ничего не зависит от меня… Сам уже не знаю, что говорю, путаюсь, а ведь всегда любил и умел говорить, не сомневался, что слова мои прекрасны, — теперь они бессильны, одна пустота — вакуум. Тлеющие угли памяти ослепили меня, мириады мыслей о самой прекрасной девушке, о воплощенном совершенстве, сияющей звезде… Неужели всему конец?! Да черта с два!!! Я отдам тебе свою жизнь — забери ее, она твоя без остатка! Почему ты так безучастна, точно не слышишь ничего?! Ты же НЕ СМОЖЕШЬ ЖИТЬ, пойми!!! Поздно уже, как поздно… Вы не сможете жить — только я, если удастся, еще в силах помочь! Вижу, что надеяться на взаимность мне уже не приходится, и не питаю иллюзий, но я действительно хочу вас спасти, Ксения! Нам нужно немедленно бежать отсюда, за океан, на какие-нибудь острова, подальше от этого страшного мира! У меня есть деньги, очень много денег — мы не будем ни в чем нуждаться… Решайтесь же, иначе погибнете!!!

— Я не нуждаюсь в вашей помощи, мне не нужно ваше богатство! Позаботьтесь лучше о своем Спасении, а у меня всегда есть защита, которая надежнее любых денег, но, видно, вам этого не понять. Жаль…

Порыв князя невозможно было остановить. Он буквально рвался всучить напутанной молодой женщине обернутый в золотую бумагу неизвестный предмет:

— Умоляю, примите это от меня! Ночь над этим трудился, всю дуплу вложил… Не будьте так жестоки, умоляю! Ну, хотите, я на колени встану?

Не в силах отказать в этой отчаянной просьбе, балерина приняла последний дар князя и быстро перешла на противоположную линию, тотчас поймала сани — извозчик умчал ее прочь от человека, чьим поклонением она еще недавно дорожила. Остался только белоснежный шлейф и неземной, ладанный дух. Дольской проводил возок полубезумным, застывшим взором. Губы его шевелились, но если кто-нибудь прислушался бы к шепоту, вряд ли понял бы смысл произносимой фразы:

— В Городе ее не стало отныне. Балерины-лебедя, сказочного существа не стало! Стоило только приблизиться к гибельному костру страстей человеческих, как она опалила свои нежные крылья… и разбилась.

Когда Арсений Десницын, обескураженный пьяным откровением Звонцова и прочтенным в криминальной хронике сообщением, примчался в полицейское управление, сказанное Вячеславом подтвердилось: во время вынесения ему обвинительного приговора в зал суда явилась сама «жертва». Иван Десницын дал оправдывающие Звонцова показания и признался, что он — беглый каторжник, после чего, к неописуемому восторгу газетных борзописцев, «убийцу» тут же освободили из-под стражи, а «убиенного» арестовали.

— Идите-ка вы, милостивый государь, в участок, куда вашего братца препроводили, может, свидание получите, пока его подальше не перевели! — посоветовал Арсению дежурный офицер.

В смятенных чувствах бросился Сеня по указанному адресу и вот там-то узнал совсем нерадостную новость: в ночь после ареста Иван неожиданно скончался прямо в камере, но еще более неожиданным был не сам факт смерти, а результат медэкспертизы, указывающий на то, что Десницын-старший «мертв уже около десяти дней», то есть как раз со дня опровергнутого им же своего убийства! Художник ничего не понимал, но решил: «Каким бы неприкаянным изгоем брат ни был, смерть примирила его с людьми, теперь нужно его отпеть и похоронить, как положено крещеному человеку, а не держать из пустой формальности в морге „до окончательного выяснения обстоятельств“! Похороню, и пусть всей этой следственной волокитой занимаются после сколько угодно — Иван все равно уже ничего не может сказать — а то какое-то безобразие, какое-то кощунство выходит». Он хотел было забрать тело, но квартальный надзиратель тоном строгим, не терпящим возражений, заявил:

— Покойника вам, господин Десницын, сейчас все равно не выдадут, да и не у нас он уже, а на повторную экспертизу отвезен — в Дом предварительного заключения. Там опытные медики вот-вот выяснят, что за «чудеса» такие с ним произошли, а уж только потом сможете забирать… Жаль, по закону вы как ближний родственник не несете ответственности за укрывательство — братец-то ваш признался, что жил в вашей мастерской с тех самых пор, как бежал из мест заключения. Что ж это вы, батенька, опасного политического преступника укрывали — а вдруг он, не дай Бог, у вас под носом бомбы мастерил бы? Нехорошо-с! Постыдный факт! Моя б воля, я бы… Ну да ладно. Бог с вами… Завтра, пожалуй, ступайте, значит, на Шпалерную [267] и в тамошнем морге получите все как положено, под расписку, так сказать. Вопросов больше нет? Вижу — все выяснили. Ну-с, честь имею и прошу больше не задерживать — дел невпроворот!

«Казенные душонки, рутинеры! Видел, что я его спрашивать уже ни о чем не желаю, назидание прочитал! Можно подумать, мне с их ведомством якшаться одно удовольствие! И эскулапы умники — Бог знает что придумали… Бедный Ваня! Здесь в себе заблудился, и за гробом нет ему покоя. Нужно будет хоть сорокоуст потом заказать… А может, в суд приходил не Иван, а кто-то другой?» — рассуждал Сеня, отправляясь на следующий день уже в третью инстанцию — «предварилку». Петербургские улицы удивили наблюдательного художника непривычными переменами: городовые на перекрестках несли службу не в одиночку, как всегда, но почему-то группами, да еще под командованием жандармских офицеров, — образовались целые полицейские разъезды, к тому же несколько раз процокали по мостовой казачьи патрули, очень грозно настроенные. Он сообразил — видимо, случилось какое-то чрезвычайное происшествие, но прессу покупать было некогда, да и привычки регулярно читать газеты Десницын не имел: запутанная политика и городские сплетни свободного художника обычно раздражали, выводя из творческого равновесия. Возле Дома предварительного заключения тоже стоял усиленный караул. У Арсения внимательно проверили документы, нехотя пропустили в здание. Угрюмый жандарм на вахте забрал паспорт, поинтересовался, с какой целью Арсений явился в тюрьму, а когда тот сбивчиво объяснил, срочно телефонировал начальству, доложив о посетителе.

— Вам велено обождать здесь — никуда не уходить-с! — вахмистр завел его в караулку.

Художник молча пожал плечами: что в нем нашли подозрительного? Очень скоро явился офицер и при нем два усача-жандарма с шашками наголо. Вахмистр вытянулся в струнку и уже открыл рот для доклада, но офицер жестами остановил его и сам осведомился:

— Господин Десницын?

— Д-да. А чем, собственно, обязан? Видите ли…

— Вы арестованы, сударь! Отведите-ка, братцы, этого господина куда следует! Там ему разъяснят обязанности, права и все прочее.

Конвоиры повели ничего не понимающего художника по бесконечно длинному, гулкому коридору…

— Десницын — на допрос! — послышался хрипловатый, недружелюбный голос конвоира за глухой металлической дверью и, оцарапав мозг, впился в него железными жалами оводов-садистов; раздался лязг ключа в замке, скрежет проржавевших петель.

Усталый жандарм подталкивал арестованного в спину стволом карабина: тот еле передвигался, шатаясь от стены к стене, все тело стонало от сырости, ныл каждый сустав. Красные, кирпичной кладки подвальные своды, повидавшие за свой век немало идейных «борцов за свободу» и заправил уголовного мира, местами покрытые плесенью, что называется, давили на психику, низко нависая над головой. Было вдобавок душно, и уже от этого Арсения знобило, в глазах темнело. В «образцовой тюрьме» он находился уже не первый день, но причину ареста, как и было обещано, ему разъяснили сразу же. Художник оказался жертвой обстоятельств; накануне его «добровольной» явки на Шпалерную за телом брата террористами был зверски убит начальник Департамента государственной полиции генерал Скуратов-Минин, за которым они охотились. Социалисты-революционеры заочно «приговорили царского сатрапа» к смерти уже давно, а тут им подвернулся повод привести «приговор» в исполнение. Бескомпромиссный генерал решил принять личное участие в публичном повешении пяти боевиков, совершивших дерзкий налет на Азовско-Донской банк с убийством молоденькой кассирши и двоих охранников-полицейских (решились на столь отчаянное дело, судя по всему, из-за того, что финансовые средства «народных мстителей» кончились и боевой террор мог бы тогда прерваться, а это путало их карты). Жандармский генерал в спокойном тоне, но со свойственной ему прямолинейностью честного служаки, верного Царю и Отечеству, сам обратился к собравшимся поглазеть на казнь и обывателям, предполагая, что в толпе есть кто-то из сочувствующих преступникам и, возможно, даже кто-то из их сообщников:

— Так будет с каждым, кто поднимет руку на устои Империи. Смотрите на этих безумцев: они думали, что принесут кому-то «свободу», а через минуту будут болтаться в петле. Если народ превращается в сброд, значит, его необходимо чистить. И помните — с нами Бог, а в них только гордыня и зараза слепой ненависти. Заразу уничтожают, пока не поражен весь организм! Чем скорее злодеи предстанут перед Судом Божиим, тем будет лучше для их заблудших душ.

Вскоре после казни генерал был расстрелян в упор во время воскресного моциона прямо на Невском, возле Думы. Толпа изловила какого-то гимназиста старшего класса, и самосуда тот избежал только потому, что его отбили у возмущенного народа городовые. Перепуганный юнец, разумеется, оказался ни при чем, а настоящий убийца так и не был пойман. Как установила следственная экспертиза, он выпустил в генерала целую обойму из браунинга и при этом успел раствориться в охваченной паникой толпе. Правда, уже на следующий день поднятая на ноги городская полиция и жандармерия провели целый ряд арестов подозреваемых и точно установили, что убийство Скуратова-Минина — очередной теракт эсеровской партии. Связь Ивана Десницына с эсерами была несомненна, а тут еще и младший брат его попался под горячую руку и, разумеется, сразу угодил в число подозреваемых. Еще на первом допросе Арсений пытался объяснить, что произошло трагическое недоразумение, что он только догадывался о темных делах Ивана и вообще долгие годы не имел представления о его «похождениях», даже не знал, где тот пропадал столько лет, а во время убийства шефа жандармов как раз был занят выяснением в квартальном отделе участи арестованного старшего брата.