Чтение онлайн

Видимо, я опять пропустил свой выход, потому что она прервала поцелуй и слегка оттолкнула меня. На какой-то миг мне показалось — она сейчас выйдет из роли, однако полузакрытые глаза и подрагивающие губы свидетельствовали об ином. Она развела бедра и явно ждала возможного оплодотворения.

— Линда, — сказал я тихо. (На этот раз — никакой чепухи насчет кино.) — Линда.

Одна ее рука исполняла роль Вергилия, пытаясь проводить моего Данте в преисподнюю, но я ее удержал.

— Линда, — прозвучало в третий раз.

— Ну, давай же, — отозвалась она.

— Линда, погоди…

— Ну, в чем дело, давай же… — Она открыла глаза и уставилась на меня, словно не узнавая.

— Линда, у меня «критические дни».

Почему я так сказал, одному Фрейду известно, хоть и говорилось это из желания сказать нелепость. От осознания психоаналитического смысла сказанного мне стало стыдно.

Но она то ли не читала Фрейда, то ли ей вообще не было до него никакого дела: я с сожалением отметил, что она находится в стадии перехода от кошечки к стерве, не задерживаясь на промежуточной, третьей Линде.

Она моргнула, попыталась что-то сказать — но вышло лишь какое-то фырканье, — дернула верхней губой два, три, четыре раза, снова полуприкрыла глаза и простонала:

— Ну, пожалуйста, пожалуйста… войди в меня… возьми меня, сейчас… Сейчас.

Хотя ее руки не тянули меня к себе, но жеребец мой воспринял эти слова с воодушевлением и примерно на 1 и 1/8 дюйма вдвинулся в долину звезд, когда безумный ученый, рванув поводья, не осадил его.

— Линда, я бы хотел, чтобы сначала ты кое-что сделала.

(Что? Что сделать? Бога ради, что?) Впрочем, это было просто идеальное заявление: она ведь не знала, о чем речь, — если о каких-нибудь моих сексуальных предпочтениях, то она вновь с наслаждением взяла бы на себя роль Брижит Бардо — она же кошечка. Если же о чем-то не столь насущном и связанным с моей профессией психоаналитика — в этом случае на сцену вышла бы интеллектуальная стерва. Любопытство пересилило обеих, и она широко открыла глаза.

— Что? — спросила она.

— Полежи неподвижно, закрой глаза.

Она взглянула на меня — наши тела по-прежнему разделяло дюйма три-четыре, и одна ее рука все еще призывала меня нырнуть в ее раскаленный тигель — и опять я не увидел в ней ни кошечки, ни стервы. Со вздохом послушалась, разжала пальцы, закрыла глаза, а я снова устроился на краю кушетки.

— Постарайся расслабиться, — сказал я.

Глаза ее распахнулись, а голова дернулась, как у куклы.

— Какого хрена мне расслабляться?

— Ну, прошу тебя, пожалуйста… сделай, как я говорю. Раскинься здесь во всей своей красе, и пусть твои руки, ноги, лицо расслабятся. Пожалуйста.

— Да чего ради? Ты-то ведь не расслабился, — и холодно засмеялась над моим фаллосом — невостребованным, отринутым, но по-прежнему неколебимым.

— Прошу тебя, Линда. Я хочу тебя… Хочу обладать тобой, но прежде я хочу ласкать тебя, целовать тебя и сделать так, чтобы ты приняла мою любовь без… то есть полностью расслабившись. Знаю, что это невозможно, и потому предлагаю тебе способ, при помощи которого этого можно добиться. Представь себе девочку, которая собирает на лугу цветы. Представила?

На меня уставилась стерва:

— Да на фиг мне это надо?

— Если ты сделаешь это, ты сможешь… если ты будешь следовать моим инструкциям — возможно, ты откроешь нечто удивительное… Если я сейчас трахну тебя, мы с тобой ничему не научимся, — я резко, так что наши лица оказались почти рядом, наклонился над нею. — Маленькая девочка собирает цветы на прекрасном, роскошном, зеленом, но совершенно пустом лугу. Ты видишь ее?

Она задержала на мне взгляд, потом опустила голову на валик кушетки, сдвинула ноги. Прошло две или три минуты. Издалека доносилось приглушенное стрекотанье — мисс Рейнголд печатала на машинке.

— Я вижу маленькую девочку… она собирает тигровые лилии у болота.

— Красивая девочка?

(Пауза.)

— Да, очаровательная.

— А родители? Что у этой девчушки за родители?

— Еще я вижу маргаритки и кусты сирени.

(Пауза.)

— А родители — сволочи. Бьют ребенка… а ведь она еще совсем крошка. Покупают длинные ожерелья и хлещут ее. Связывают сцепленными браслетами. Дают ей отравленные леденцы, от которых ее тошнит, и потом заставляют вылизывать собственную рвоту. Никогда не позволяют ей остаться одной. И стоит ей, вот как сейчас, пойти в поле, когда она возвращается, они ее избивают.

(Я помалкивал, хотя побуждение сказать «и они бьют ее, когда она приходит домой» было поистине геркулесовой силы.) Последовала долгая пауза.

— Они колотят ее книгами. Бьют книгами по голове снова и снова. Колют булавками и карандашами. И еще кнопками. А потом запирают в погребе.

Линда ничуть не расслабилась; она не заплакала, она по-прежнему оставалась стервой — поносила родителей, а к бедной девочке испытывала не сочувствие, а только ожесточение.

— Посмотри повнимательней на эту девочку, Линда. Очень внимательно. (Пауза.) Ну? Эта девочка?.. (Пауза.)

— Эта девочка… плачет.

— Почему эта де… есть ли у нее… есть ли у этой девочки цветы?

— Есть… есть… Это — роза, белая роза. Я не знаю откуда…

— Что… какие чувства питает она к белой розе?

[Пауза.]

— Белая роза… единственное существо во всем мире, с которым она может поговорить… единственное существо, которое любит ее… Она держит цветок за стебель перед глазами и разговаривает с ней… нет… она не держит ее. Роза сама плывет к ней… как заколдованная, но девочка никогда, ни разу в жизни, не прикоснулась к ней… И она никогда не целует ее. Просто глядит и… и в такие… в такие минуты… она чувствует, что счастлива… С этой розой… с белой розой она счастлива.

Еще через минуту Линда заморгала и открыла глаза. Поглядела на меня, на мой поникший член, на стены, на потолок. На потолок. Раздался звонок, причем, как я вдруг осознал, уже, кажется, в третий или в четвертый раз.

— Час прошел, — изумленно проговорила Линда и потом добавила: — Какая дурацкая смешная история, — но без горечи, мечтательно.

Если не считать молчаливого одевания, сеанс был окончен.

В эти первые месяцы жизни по воле жребия я вовсе не намеревался позволить костям руководить всей моей жизнью и не стремился стать существом, каждый шаг которого определяет жребий. Тогда подобная мысль меня бы просто испугала. Я старался выбирать такие варианты, чтобы ни Лил, ни коллеги не заподозрили, что я ввязался в нечто, прямо скажем, неортодоксальное. Я тщательно прятал от всех свои зеленые мерцающие кубики и при необходимости обращался к ним в условиях полной секретности. Но вскоре я обнаружил, что довольно быстро привыкаю исполнять случайные прихоти жребия. Какие-то приказы могли меня возмущать, но я шел и делал свое дело, как хорошо смазанный автомат.