Чтение онлайн

Подобные случаи, мягко говоря, вносили напряжение в мои отношения с Лил. Нельзя прожить семь лет с человеком — интеллигентным, тонко чувствующим человеком, — который (периодически) проявляет к тебе сильнейшую любовь, чтобы между вами не установилась определенная эмоциональная связь. Не укрепив эти узы, вы не станете отцом ее двух красивых детей.

Мы с Лил встретились и сошлись, когда нам было по двадцать пять. У нас возникла глубокая, иррациональная, безусловно невротическая, потребность друг в друге: любовь — это одна из многих приемлемых обществом форм сумасшествия. Мы поженились — решение, найденное обществом против одиночества, похоти и стирки. Вскоре мы обнаружили, что в браке нет абсолютно ничего плохого по сравнению с холостой жизнью. Или, по крайней мере, нам так какое-то время казалось.

Я учился на медицинском факультете и ничего не зарабатывал, а Л ил, избалованная дочь Питера Доупманна, успешного риэлтора, пошла работать, чтобы обеспечить средства к существованию. Лил, единственная опора Люциуса Райнхарта, будущего доктора медицины, забеременела. Люциус, практичный, устойчивый (кроме удержания спермы в ее месте обитания), настаивал на аборте. Лил, чуткая, любящая, женственная, настаивала на ребенке. Практичный муж дулся. Женщина кормила плод, плод покинул женщину; и вот— красивый сын Лоуренс: счастье, гордость, бедность. Через два месяца избалованный ребенок по имени Лил снова выходит на работу ради преданного науке, практичного, неимущего Люка, доктора медицины (но проходящего собственный анализ и интернатуру и не имеющего своей практики). Вскоре у Лил развивается здоровый протест против работы, бедности и преданного науке, практичного доктора медицины. Наша привязанность друг к другу растет, но глубокая, приносящая наслаждение вчерашняя страсть идет на убыль.

Одним словом, как давно успел понять вдумчивый читатель, мы были типично женаты. У нас были свои счастливые мгновения, которыми мы ни с кем не хотели бы делиться; у нас были свои шутки, которые понимали только мы одни; у нас была теплая, чувственная, сексуальная любовь и общая забота (ну ладно, у Лил — так точно) о наших детях, интерес к ним и гордость за них; и еще у нас было два наших все более разочарованных, изолированных частных «я». Устремления этих «я» не находили своей реализации в браке, и никакие кувыркания в постели не могли сгладить этот факт, хотя сама наша неудовлетворенность объединяла нас.

Теперь же жребий обращался со всем и вся как с объектами и вынуждал меня делать то же самое. Эмоции, которые я должен был испытывать, теперь определялись жребием, а не присущим мне отношением к человеку или вещи. Любовь я расценивал как иррациональную, произвольную привязанность к другому объекту. Она была компульсивной [53] . Она была важной частью исторического «я». Ее нужно было уничтожить. Лилиан должна была стать объектом, причем этот объект должен был оказывать на меня столь же незначительное влияние, представлять для меня столь же ничтожный интерес, как, скажем. Нора Хаммерхил (имя, случайно взятое из телефонной книги Манхэттена). Вы скажете, это невозможно? Наверное. Но если человеческое существо можно изменить, то это самое базисное из отношений тоже должно поддаваться переделке. И я попробовал.

Временами жребий отказывался сотрудничать. Он заставлял меня проявлять заботу и великодушие. Впервые за шесть лет он купил ей драгоценности. Она обвинила меня в неверности. Но получив все необходимые заверения, осталась весьма довольна. Жребий посылал нас в театр три вечера подряд (в среднем я выбирался в театр три раза в год, причем два раза — на мюзиклы с очень коротким сроком жизни). Мы оба чувствовали себя приобщенными к культуре, авангардными, немещанскими. Мы поклялись, что будем весь год смотреть по пьесе в неделю. Кости сказали другое.

На одной неделе жребий потребовал, чтобы я уступал каждой ее прихоти. Хотя она дважды назвала меня безвольным, и в конце недели, я, кажется, полностью потерял для нее авторитет, обнаружилось, что слушаю ее и откликаюсь в ситуациях, в которых обычно я бы даже не заметил ее существования. А иногда моя чуткость трогала ее.

Лил даже нравилась неожиданная страсть жребия к неудобным сексуальным позициям; впрочем, когда кубик велел мне, прежде чем я достигну кульминации, проникнуть в нее в тринадцати принципиально разных позах, она не на шутку разозлилась, когда я пытался передислоцировать ее в позу одиннадцать. Когда она поинтересовалась, почему у меня появилось так много странных прихотей, я предположил, что, быть может, забеременел.

Но, как известно, средство сообщения есть само сообщение [54] , и решения жребия — не важно, насколько приятными они иногда могли быть для Лил, или Арлин, или еще для кого-то, — вели к тому, чтобы разлучить меня с людьми. Особенно результативны в плане разрушения естественной близости были решения жребия в сфере секса (попробуйте убедить женщину, что удовлетворить вас способна только одна неудобная сексуальная поза, если она думает иначе). Чтобы выполнить такие команды жребия, от меня, без всякого сомнения, требовалось умение манипулировать (психологически и физически) как женщиной, так и самим собой.

Однажды жребий вынес извращенное решение «в течение недели не вступать в половые сношения ни с одной женщиной», что привело к значительному внутреннему конфликту. Передо мной встал серьезный вопрос совести и принципа: что, собственно, понималось под «половым сношением»?

К концу первой недели я отчаянно хотел знать: подразумевал ли жребий, что мне дается свобода делать все что угодно, кроме проникновения? Или кроме эякуляции? А вдруг жребий имел в виду, что я должен избегать любой сексуальной активности?

Каковы бы ни были намерения жребия, на седьмой день я обнаружил себя на диване, скромно одетым в футболку и два носка, рядом с Арлин Экштейн, соблазнительно одетой в болтавшийся на талии красивый лифчик, один сползший до середины голени чулок, два браслета, одну сережку и одни трусики, целомудренно прикрывавшие ее левую лодыжку. Во исполнение своего железобетонного кодекса, со дня «Д» она не ложилась со мной в постель, но в ее железобетонном кодексе ничего не говорилось о машинах, полах, стульях или диванах, и различные части ее тела использовались в сочетании с различными частями моего в совершенно однозначных целях. Поскольку я принимал ее ласки, более того, поощрял их, то понял, что достиг точки, когда, скажи она «Войди в меня» и ответь я «Мне не хочется», она бы от смеха лопнула. Децибелы ее стонов указывали, что через тридцать пять секунд она затребует моего физического присутствия в ее комнате для игр.

Чтобы оттянуть, судя по всему, неизбежный акт, я сменил положение, поместил голову между ее ног и начал передачу недвусмысленного устного (в смысле через уста) сообщения. Ее ответ был столь же недвусмысленным, и послание ее было прекрасно понято. Но я знал, что Арлин считала такой обмен информацией хоть и приятным, но относительно слабым заменителем ортодоксального разговора лицом к лицу.

Мой образ действий становился ясным. Моя совесть с замечательной легкостью решила, что жребий подразумевал только воздержание от генитального сношения, и хотя Арлин однажды и сказала мне, будто она читала, что от спермы поправляются, и не хотела ее пробовать, это стало вопросом ее кодекса чести против кодекса чести дайсмена, или живущего по воле жребия. В следующие полминуты честь дайсмена осталась невредима, я получил сексуальное удовлетворение, а Арлин смотрела на меня, широко открыв глаза и вытирая рот тыльной стороной руки.

Хотя я извинился за то, что назвал своей «несдержанностью» («Это так теперь называется?» — спросила она), Арлин нежно прижалась ко мне, вероятно, гордая, что ей удалось так меня перевозбудить, что страсть перелилась через край против моей воли. Я еще раз признался в своей страстной платонической любви, воткнул в Арлин свои пальцы, поцеловал ее груди, рот… Еще несколько минут, и я во второй раз мог бы оказаться перед той же дилеммой без надежды на спасение, но, спохватившись, вскочил с дивана и начал добросовестно облачаться в недостающие детали своего внешнего декора.