Чтение онлайн

Дети с удивлением таращились на кубики; никогда раньше они не видели зла в чистом виде, но испускаемый кубиками мерцающий зеленый свет глубоко пронзил их сердца, и они конвульсивно содрогнулись. Сдерживая страх, Лоуренс отважно сказал:

— Что за игра, папа?

— И я, — сказала Эви.

— Она называется «Игра в дайсмена».

— Это как? — спросил Лоуренс. (Всего семь лет, и так скоро он состарится во зле).

— Играют в дайсмена так: мы записываем шесть вещей, которые можем сделать, а потом бросаем кубик, чтобы узнать, какую из них будем делать.

— И?

— Или записываем шесть человек, которыми ты можешь быть, а потом бросаем кубик и смотрим, кем из них ты будешь.

Лоуренс и Эви уставились на своего отца, потрясенные гнусностью такого извращения.

— О'кей, — сказал Лоуренс.

— И я, — сказала Эви.

— А как решить, что записывать? — спросил Лоуренс.

— Просто назови мне любую странную вещь, которую, как тебе кажется, было бы весело сделать, и я ее запишу.

Лоуренс подумал, не подозревая о нисходящем витке спирали, которым мог стать этот первый шаг.

— Пойти в зоопарк, — сказал он.

— Пойти в зоопарк, — повторил доктор Райнхарт и невозмутимо отправился к столу за бумагой и карандашом, чтобы вести запись этой постыдной игры.

— Влезть на крышу и бросать бумагу, — сказал Лоуренс. Они с Эви подошли к отцу и смотрели, как он пишет.

— Пойти побить Джерри Брасса, — продолжал Лоуренс.

Доктор Райнхарт кивнул и записал.

— Это номер три, — сказал он.

— Играть с тобой в лошадки.

— Ура, — сказала Эви.

— Номер четыре.

Наступила тишина.

— Мне больше ничего не придумать.

— А ты, Эви?

— Есть мороженое.

— Точно, — сказал Лоуренс.

— Это номер пять. Остался всего один.

— Долго гулять по Гарлему, — закричал Лоуренс, побежал назад к дивану и взял кубики. — Можно бросать?

— Бросай. Но помни, только один.

Он бросил, кубик покатился по полу его судьбы, и выпала четверка — лошадка. О боги, вот так в лошадиной шкуре появляется волк!

Они весело играли минут двадцать, а потом Лоуренс — как ни горько мне об этом говорить, читатель, — уже попавшийся на удочку, попросил снова поиграть в Жребий. Его отец, улыбаясь и тяжело дыша, пошел к столу, чтобы вписать еще одну страницу в книгу падения. Лоуренс добавил несколько новых вариантов и оставил несколько старых, и Жребий выбрал: «Пойти побить Джерри Брасса».

Лоуренс уставился на отца.

— И что теперь делать? — спросил он.

— Ты идешь вниз, звонишь в дверь Брассам и просишь позвать Джерри, а потом пытаешься его побить.

Лоуренс смотрел в пол, чудовищность совершенной им глупости начала доходить до его маленького сердца.

— А если его нет дома?

— Тогда попробуешь позже.

— А что я скажу, когда побью его?

— Почему бы не спросить у Жребия!

Он бросил быстрый взгляд на отца.

— Как это?

— Раз ты должен побить Джерри, почему бы не дать Жребию на выбор шесть вариантов того, что ты скажешь?

— Здорово. А какие?

— Ты Бог, — сказал его отец с той же жуткой улыбкой, — ты и говори.

— Скажу ему, что мой папа велел мне это сделать.

Доктор Райнхарт кашлянул, поколебался.

— Это… мм… номер один.

— Скажу ему, что моя мама велела мне это сделать.

— Верно.

— Что я пьяный.

— Номер три.

— Что… что я его терпеть не могу.

Он был очень возбужден и сосредоточен.

— Что это тренировка по боксу…

Он засмеялся и запрыгал.

— И что Жребий велел мне это сделать.

— Это шесть, и ты молодчина, Ларри.

— Я бросаю, бросаю.

— Что это тренировка по боксу… — Он засмеялся, и гостиная зазвенела эхом, и он прокричал отцу приказ Жребия:

— Три!

— Хорошо. Ларри, ты пьян. Пойди, сделай его.

Читатель, Лоуренс пошел. Лоуренс ударил Джерри Брасса. Ударил его несколько раз, объявил, что он пьян, и сбежал, не будучи наказанным отсутствующими родителями или присутствующей няней Брасса, но уже преследуемый фуриями, которые не оставят такое бессмысленное зло неотомщенным. Когда Лоуренс вернулся домой, его первые слова были (мне стыдно это записывать):

— Где кости, пап?

Ах, друзья мои, тот невинный полдень с Ларри навел меня на мысль, которая в моей собственной дайс-жизни до того момента мне и в голову не приходила. Ларри повиновался Жребию так легко и радостно, особенно по сравнению с глубочайшим унынием, которое часто доводилось испытывать мне, прежде чем подчиниться его решению, что мне пришлось задуматься: да что же это такое случается с человеком за два десятилетия между семью и двадцатью семью годами, чтобы превратить котенка в корову. Почему дети так часто кажутся спонтанными, сосредоточенными и полными радости, тогда как взрослые зажаты, рассеянны и полны тревоги?

Все дело в этом чертовом чувстве самоидентификации — в ощущении своего «я», которое, по утверждению психологов, должно быть у всех нас. Что, если — тогда эта мысль показалась мне оригинальной — что, если развитие самоидентификации, будучи нормальным и естественным, не является ни неизбежным, ни желательным? Что, если она, эта самая самоидентификация, представляет собой психологический, давно удаленный аппендикс — бесполезную фантомную боль в боку? Или подобна громадным бивням мастодонта: тяжелое, бесполезное и, в конечном счете, саморазрушительное бремя? Что, если осознание себя кем-то представляет собой ошибку эволюции, столь же губительную для дальнейшего развития в более сложное существо, как раковина для улиток или панцирь для черепах?

Хе-хе-хе. Что, если? — люди действительно должны попытаться устранить эту ошибку и освободить себя и своих детей от ощущения «я». Человек должен научиться с легкостью перетекать из одной роли в другую, от одного набора ценностей к другому, от одной жизни к другой. Люди должны быть свободны от ограничений, шаблонов и постоянства, чтобы иметь свободу думать, чувствовать и творить по-новому. Люди слишком долго восхищались Прометеем и Марсом — нашим Богом должен стать Протей [62] .

Эти мысли в высшей степени захватили меня: «Люди должны научиться с легкостью переходить от одной роли к другой» — почему сейчас это не так? В возрасте трех-четырех лет дети хотят быть и хорошими, и плохими, и американцами, и коммунистами, и студентами, и копами. Однако культура формирует ребенка, он начинает настаивать на том, чтобы играть только один набор ролей: всегда быть хорошим парнем или, по столь же компульсивным причинам, плохим парнем или бунтарем. Способность играть и чувствовать оба набора ролей утеряна. Ребенок начинает понимать, кем ему следует быть.