Чтение онлайн

— Жребий? О чем ты говоришь?

— Я — Человек Жребия. — Скрюченный пополам и всклокоченный, боюсь, я выглядел не слишком впечатляюще в это мгновение. Мы смотрели друг на друга, разделенные всего шестью футами, в маленькой спальне музея-мавзолея доктора Манна. Лил покачала головой, будто пытаясь прочистить мозги.

— Можно поинтересоваться, что такое «дайсмен»? Снова появились доктор Крум и Арлин. У доктора Крума черный чемоданчик, точь-в-точь как у врачей общей практики в начале XIX века.

— Фам лучше? — сказал он.

— Да. Спасибо. Я буду жить.

— Хорошо, хорошо. У меня есть обезболифающее. Фы хотите?

— Нет. Это не понадобится. Спасибо.

— Что такое «дайсмен», Люк? — повторила Лил. Она не сдвинулась с места с того момента, как вошла в комнату. Я видел, что Арлин смотрит на меня. Я чувствовал на себе ее взгляд, когда повернулся к Лил.

— Дайсмен, живущий по воле Жребия, — медленно сказал я, — это эксперимент по изменению личности, по разрушению личности.

— Есть интересно, — сказал доктор Крум.

— Продолжай, — сказала Лил.

— Чтобы разрушить цельную доминирующую личность, человек должен научиться развить в себе много личностей; человек должен стать множественным.

— Ты тянешь время, — сказала Лил. — Что такое «дайсмен»?

— Дайсмен, — сказал я и перевел взгляд на Арлин, а она, распахнув глаза и насторожившись, смотрела на меня, будто я был увлекательным фильмом, — это создание, чьи поступки день за днем определяются Жребием. Человек придумывает варианты, бросает кубик, и Жребий выбирает один из них.

Наступила пауза, которая продолжалась, наверное, секунд пять.

— Есть интересно, — сказал доктор Крум. — Но трудно с циплятами.

Все опять замолчали, и я перевел взгляд на Лил, а она, стоя прямо, полная достоинства, красивая, подняла руку и потерла виски. По выражению ее лица было видно, что она потрясена.

— Я… я никогда ничего для тебя не значила, — сказала она тихо.

— Это не так. Мне всё время приходится бороться со своей привязанностью к тебе.

— Давайте, доктор Крум, оставим их, — сказала Арлин.

Лил повернула голову и перевела взгляд на темное окно, не обращая внимания на Арлин и доктора Крума.

— Ты делал все это со мной, с Ларри, с Эви, потому что Жребий?.. — наконец сказала она.

На этот раз я не ответил. Доктор Крум, качая головой, переводил недоуменный взгляд с меня на Лил и снова на меня.

— И ты был способен использовать меня, врать мне, изменять мне, издеваться надо мной, совращать меня и при этом оставаться… счастливым.

— Ради чего-то более важного, чем любой из нас, — сказал я.

Арлин потянула за руку доктора Крума, и они исчезли за дверью.

Лил смотрела на обручальное кольцо на левой руке и с грустным и задумчивым видом потерла его пальцами.

— Всё… — она медленно, словно во сне, покачала головой. — Всё, что было между нами год… нет. Нет. Всю, всю нашу жизнь, идет прахом.

— Да, — сказал я.

— И все из-за того, что ты… из-за того, что ты хочешь играть роль этого своего маньяка, развратника, хиппи, дайсмена.

— Да.

— А что, что, если бы я тебе сейчас сказала, — продолжила Лил, — что у меня уже год роман с… я знаю, это звучит глупо… но роман с механиком из гаража внизу?

— Это замечательно, Лил.

Ее лицо пронзила боль.

— Что, если бы я сказала тебе, что сегодня вечером, прежде чем прийти сюда, когда я укладывала детей, следуя своей теории о том, что нужно сохранять невозмутимость, я… я задушила Ларри и Эви?

Вот до чего мы дошли. Старая супружеская пара, болтающая о том, как прошел день.

— Если бы это было сделано ради… какой-то полезной теории, это было бы…

Нет больше той любви, как если кто положит детей своих за теорию свою.

— Ты бы, конечно, убил их, если бы Жребий велел тебе это сделать, — сказала Лил.

— Я не думаю, что когда-нибудь мог бы отдать этот конкретный вариант в руки Жребия.

— Только адюльтер, воровство, обман и измена.

— Я мог бы отдать Ларри и Эви в руки Жребия, но и себя тоже.

Теперь она качалась на каблуках, сцепив руки перед собой, всё такая же безупречно красивая.

— Полагаю, мне нужно быть благодарной, — сказала она. — Тайна раскрыта. Но… но нелегко, когда о смерти человека, которого ты любил больше всего на свете, тебе сообщает его… его труп.

— Интересная мысль, — сказал я.

даисмен, или челивек л\реиии

Голова Лил дернулась назад, ее зрачки медленно расширялись, и вдруг она бросилась на меня с судорожным визгом, вцепилась мне в волосы и стала бить меня кулаками. Я сжался, чтобы защитить себя, но чувствовал такую пустоту внутри, что удары Лил были как легкий дождь, падающий в пустой бочонок. Вдруг я вспомнил, что время очередной консультации со Жребием давно прошло. Мне было наплевать. Мне на все было наплевать. Удары прекратились, и Лил, громко плача, побежала к двери. Там стояла насмерть перепуганная Арлин, она поймала Лил в свои объятья. Они исчезли, и я остался один.

Вот сейчас я сижу и пишу о той далекой ночи, и трагедии и комедии всё так же цветут вокруг меня пышным цветом, и я продолжаю изо дня в день, из года в год исполнять роли, и, без сомнения, от роли дайсмена я тоже рано или поздно откажусь. Роли, роли. Сегодня главный герой, завтра статист. Водевиль — комик — шекспировский шут. Альцест [117] утром, Гари Купер и хиппи днем, Иисус ночью. Точно не могу вспомнить, когда я перестал играть: когда Жребий начал выбирать жизненные роли, когда тому, что осталось от моей личности, не надо было им сопротивляться, и не было дайсмена, испытывающего прилив гордости. Остались только жизни, которые можно было прожить. Помню, оставшись один после ухода Лил в той комнате в ту ночь, я чувствовал полное, радостное и необузданное горе. Я испытывал боль, я страдал, я был там.

А ты, Приятель, растянувшись на кровати или сидя в кресле, наверное, хихикаешь, когда я пускаю слюни, как Калибан, улыбаешься моим страданиям, как честный человек, или вздыхаешь, когда я неуклюже валяю дурака, подводя философскую базу под свое безумие, и читаю тебе лекции о метафоре жизни как игры. Но я и есть честный человек — со всем его бессмысленным состраданием к тем, кто способен чувствовать, — я и есть дурак. Я был Раскольниковым, поднимавшимся по лестнице, Жюльеном Сорелем [118] , слышавшим, как часы бьют десять, Молли Блум, извивавшейся под ритмичными толчками члена Буяна Бойлана [119] . Страдание — это один из моих костюмов, к счастью надеваемых не так часто, как мой шутовской наряд.