Чтение онлайн

— Что толку говорить о доме, если ты не можешь меня туда вернуть! — я попыталась подыграть ему, но дрожь сквозила в каждом слове.

— Могу. — Он сделал шаг ближе, холодный свет фонарей отражался в глазах. — Но мне нужен неиссякаемый источник энергии. Тот, что когда-то поглотил твой муж…

— Его нельзя извлечь! — я почти закричала, в груди всё сжалось.

— А зачем извлекать? — он усмехнулся, будто это было самое логичное в мире. — Из самого Каэра получится отличная вечная батарейка. Надо только запустить реакцию! С твоей помощью…

— Телек, ты больной! — голос мой сорвался. — Это же живой человек!

— Ира… — медленным, ледяным тоном проговорил он. — Оглянись. Нельзя жить тысячи лет и оставаться человеком. Он давно уже нечто иное. Нечто, душой не обладающее.

— Если и так, мне всё равно! Я люблю его! — это признание вырвалось само, переполняя грудь.

— Вот дура! — с ехидной усмешкой сказал он. — Ладно, так тоже сойдёт. Но придётся и с тобой по-плохому, а жаль. Леон!

Я не заметила его, когда выходила, но сейчас из плотной тени меж мной и выходом с балкона выросла фигура шпиона. Он резко подскочил ко мне и схватил за запястье.

— Грузи по возможности тихо, без лишней грубости и вези домой. Наш бесценный пылающий друг сам к нам прибежит.

Я попыталась закричать, но Леон резко зажал мне рот. Сердце колотилось бешено, адреналин волною нёсся по венам. Его хватка была сильной, словно стальной обруч, и я на мгновение почувствовала холодок ужаса.

Но тут внутри меня проснулась старая, давняя привычка. Гомункул он или нет, но раз этот человек похож на моего брата, то шанс у меня есть. Сколько раз я боролась с Игорем в детстве! И хоть он с годами перерос меня по росту и силе, в наших поединках всегда оставалась вечная ничья.

Я резко ударила Леона локтем в живот. Он хмыкнул, но ослабил хватку. Я вывернулась, попыталась ногой сбить его. Он ухватил меня за плечо, пытаясь удержать, но я изворачивалась, используя каждое мгновение, чтобы вернуться в бой.

— Не думай, что я дамся просто так! — выкрикнула я, бешено, и ударила ладонью по его груди, отталкивая к стене.

Он попытался схватить снова, но мои ноги и руки действовали слаженно, точно по памяти старых детских тренировок. Только теперь уже бой был не до первых слёз и жалоб маме. Каждый удар, каждый рывок отдавался во мне огнём, заставляя кровь бурлить.

Телегон стоял в дверях и смотрел — не вмешиваясь, с таким же хищным интересом, с каким зритель смотрит на бой двух зверей в клетке. Его светлый костюм с золотисто-голубой вышивкой казался холодным и чужим на фоне происходящего хаоса; на губах играла улыбка, от которой мороз шёл по коже.

Платье порвалось — рукав висел клочком, обнажая плечо. Сердце колотилось, адреналин взрывался в венах. Я ударилась затылком о бок Леона, и внезапно пульсирующая боль заставила вспомнить о массивной заколке в волосах. Выдернув её, сжав кулак, я метнулась вперёд и со всей силы двинула ему в нос. Он застонал, кровь хлынула, глаза его округлились.

Не теряя ни секунды, я добила его коленом в пах и бросилась к двери. Но Телегон уже преградил путь. Его взгляд был всё так же ледяным, а улыбка — опасно спокойной. Я пихнула его в живот, заколкой ударила в лицо, рассекла бровь. Искра боли растеклась его по наглой физиономии, но он только прижал ладонь к ране, прищурился и, словно отрезав эмоцию, вновь включил свою улыбочку.

Я выскользнула на галерею и — с облегчением и паникой одновременно — рванула вниз, будто спасение было в звуках и людях. Он рванул следом, почти догнал, но я успела выскользнуть в шумный зал. Толпа расступилась, глаза гостей широко раскрылись, среди них в компании ректора я увидела Каэра. Его лицо побелело, и он, раскинув руки, бросился ко мне. Я вцепилась в его жилет, всхлипывая:

— Это всё он, — тараторила я, прячась в его объятиях, — Телегон… он хотел похитить меня!

Каэр накинул на меня свой сюртук и прижал к себе, наклонившись и сведя плечи вокруг, будто хотел защитить всё моё тело сразу.

Телегон вышел в зал, придерживая платок у разбитой брови. Его взгляд скользнул по гостям, спокойный и холодный, как будто он наблюдал спектакль, в котором он — режиссёр:

— Мадам тал Вэл неверно истолковала мои действия, — произнёс он мягко, ровно.

— Что тут можно неверно истолковать? — возмутился кто-то. — У неё вот и платье порвано!

— После танца ей стало плохо, я попытался помочь. Но очнувшись, она подумала, что я её домогаюсь и стукнула меня по голове…

— Милая, не бойся, — шептал Каэр, пытаясь меня успокоить, — я рядом, я расплавлю этого гада, и он ничего тебе больше не сделает.

— Он этого и ждёт, — заплакала я, — он хочет загнать тебя в вечный цикл.

— Я оттолкнул её и, каюсь, действительно, весьма грубо попытался не дать ей меня колотить, — продолжал оправдываться Телегон. — Но это было недоразумение, за которое мне весьма стыдно. И я, конечно, прошу прощения и у мадам тал Вэл и у её супруга.

Его речь была гладка и цинична. Он выставлял себя пострадавшим — искусно, хладнокровно. Некоторые из присутствующих кивали, другие — недоверчиво сжимали губы. В глазах Каэра вспыхнул огонь; его рука сжала мою сильнее, словно пыталась не дать нам взорваться.

Каэр отстранился от меня всего на шаг — настолько, что я почувствовала жар его взгляда. Голос его обжигал, не слишком громкий, но безжалостный:

— Я не собираюсь принимать никаких извинений! Если ты, скотина, хоть раз к ней прикоснёшься, если продолжишь свои преследования — я спалю тебя на месте. Понял?

Голос из зала — кто-то, знакомый с теми старыми драмами — пробормотал: «Флигель». Шёпот поднялся волной. Декан Вене, видимо, почувствовав опасность эскалации, шагнул вперёд, лицо его побледнело:

— Господа, — проговорил он, пытаясь усмирить тон, — этот вечер… не время и не место для расправ и старых счётов. Мы просим воздержаться от пустых угроз.

Раздался лёгкий смешок — изысканный, презрительный. Телегон посмотрел на декана так, будто рассматривал редкое, забавное насекомое, и произнёс спокойно, будто повторял чужую поговорку:

— Пустых ли? Или господин тал Вэл имеет ввиду, что сожжёт меня так же, как нашего общего дядюшку Томаса Эйха?

Слова ударили в зал, как раскат грома. Шёпот прокатился по толпе, кто-то вскинул брови, кто-то побледнел. Это звучало не просто как колкость — это был вызов, объявление войны.

— Тебе он дядюшка лишь на бумаге! — рявкнул Каэр так, что воздух дрогнул.

И будто сама природа откликнулась: за окнами, ещё минуту назад ясными, вдруг вспыхнула молния и тут же раскатился гулкий гром. Я дёрнулась, сердце ушло в пятки. Каэр дрожал, в нём копилась буря — живая, смертельная. Я прижалась к нему, уже боясь не за себя, а за него.