Чтение онлайн

– Просто… я. И «я» буду становиться все хуже.

Но из головы не уходил и сам Камиль, и бланк с его психиатрической экспертизой, где он пишет, что мечтал бы убить свою «убийцу», ударив в шею ножом.

Он что, решил убить меня?

Но я никогда в него не стреляла. Ведь нет?

– Отрицательно, – протянул Камиль бланки мне и Максиму, когда на следующее утро мы вылетели в Москву и уже через три часа оказались в бюро.

Точнее, в кабинете Камиля, где Максим прохаживался с видом экскурсанта, оказавшегося в Кунсткамере.

А с каким бы видом Камиль осматривал взорванную оранжерею?

Пока Макс совал палец в челюсть грязно-желтого черепа в бурых пятнах, Камиль озвучил результаты наших тестов, сделанных после похищения.

– В пробе № 145 505/72 Максима Сергеевича В. токсин не выявлен. В пробе № 235 107/12 Киры Игоревны…

– Жэ! – радостно воскликнул Максим.

Камиль зыркнул на него поверх очков в толстой оправе, похожий сейчас на учителя биологии в стране, где за просьбу к дылде из выпускного «не шалить» можно схлопотать тюремный срок. Он не стал просить «шалуна» замолчать и перестать пытаться жонглировать стеклянными глазами из конфетницы, прощая «неразумное дитя».

– Ты уверен, что у Макса нет токсина? – на всякий случай уточнила я, наблюдая за его странным поведением, пока он пробовал на зубок стеклянный зрачок.

– Он просто прид… любит привлекать к себе внимание.

– А что у меня? Найден?

Максим рассыпал глаза по полу, когда Камиль ответил:

– Новый всплеск не обнаружен. Процент, зафиксированный после происшествия на катере, снижается. Вас не отравили в подвале фастфудом или кофе.

– Амнистия! – хлопнул радостно в ладоши Максим.

Но Камиль быстро аннулировал его план:

– Подписка о невыезде, Воронцов, и продолжение мониторинга крови Журавлевой, – захлопнул папку Камиль перед лицом Макса.

– Чтобы Кира снова не начала клеить сотню пластырей на сонную артерию? – напомнил Максим.

– Куда? – чуть не выронил Камиль результаты проб.

Его взгляд из надменного стал рассеянным. Глаза забегали по контуру моего лица. Словно оно было запертым в клетушке кроликом, на которого сквозь прутья наставили дуло ружья (надеюсь, не моей бабушки).

Максим уставился на дергающееся плечо Камиля, и мне пришлось дернуть за плечо его, чтобы перестал пялиться.

– Мне приснился кошмар, – пробовала теперь отшутиться я, понимая поведение Макса. С шуткой вся серьезность проблемы становится на процент менее серьезной, или даже на два.

Мне экстренно приспичило сунуть между зубов черепа палец и пожонглировать стеклянными глазными яблоками.

Приблизившись, Камиль забрал у меня череп, в который я просунула мизинец, и Алла в голове шепнула, сдерживая смешок: «Не самый важный для мужчины палец!..»

– Что, какой палец? – заозиралась я.

Понимая, что Камиль и Макс оба уставились на меня, я быстро сменила тему:

– Что с дневниками, Камиль? Ошейник Гекаты – это ключ? Он вам помог?

– Опять? – резанул по мне глазами-скальпелями Камиль. – Опять «оно»? Как на катере?

Максим позвонил Жене и попросил его зайти:

– Дунаев! Дуй в катакомбы с черепами и маринованными кишками.

Появившийся в кабинете Женя выглядел как человек, не спавший три ночи подряд. Его потряхивало от кофеина и энергетиков, а еще от возбуждения охотничьего пса, взявшего след.

Я понимала, что он сейчас испытывал. Сама работала и училась ради таких же ощущений.

– Кира! – потряс он меня за плечо. —Ты в порядке, слава богу! Макс… – И тут же добавил: – …им Сергеевич, рад, что вы выбрались.

– Просто Макс, – пожал он тому руку, ставя точку в их конфликте. – Ты смог сделать перевод через ключ с ошейника?

– Смог. В дневниках много личного… и странного. Например, описание вкуса морковного пюре на ста тридцати шести страницах. А вот на юбках из гардероба кое-что поинтересней. Всего собрали двадцать два предмета одежды с вышивками. Получился текст, точнее, стих.

– Стих? – удивился Максим. – Алка вышила на сотканных ею полотнах из крапивьей нити стих? На умершем языке вышивальщиц? Сейчас… что-нибудь из раннего, – сделал он вид, что вспоминает.

Прикрыв глаза, Макс продекламировал:

Пока Максим читал, не сводил с меня взгляда. Особенно пристально смотрел на слове «люблю», сделав паузу. Камиль же все это время пробовал достать из несуществующей глотки черепа свою руку, сунутую туда по самое запястье.

– «Все четыре эти цвета», – прошептал Камиль, повторив трижды, – «все четыре эти цвета».

– Камиль? – прикоснулась я к его полечу. – Ты в порядке?

Он прокашлялся и ответил:

– Твоя сводная сестра, Воронцов, творила под псевдонимом Редьярда Киплинга? В тысяча девятьсот девятнадцатом? Этот стих входит в сотню самых читаемых в мире.

– Вазелина дать? – предложил Максим, радуясь застрявшей в черепе руке патологоанатома, которую тот никак не мог освободить.

– Держишь его в нагрудном кармане?

Максим в ответ подмигнул:

– Вдруг буду целовать Киру на морозе. Ей должно быть всегда приятно.

– Хватит вам! Женя, прочитай стих Аллы, – подошла я к Камилю и разломала державшуюся на проволоке челюсть макета. – Что она вышила на юбках? Она ведь буквально выставила их напоказ в том году… но мы не видели. Я ничего не видела.

Женя набрал в легкие воздуха, готовый зачитать творение Аллы.

– Перевод дословный. Все-таки… язык уже мертвый и словарика к нему не осталось. Итак, слушайте: