Чтение онлайн

– Я не знаю… – закончила я наконец-то фразу, – я ничего не… знаю.

Я действительно не знала, как оказалась на полу, почему позволила случиться всему этому, почему рвалась сюда, желая ускориться. Ускориться куда? К моим сестрам? В зазеркалье? Что на самом деле я ищу, за кем веду охоту? Почему не могу жить по эту сторону?

Женя обрадовал меня новым фактом:

– Твоя бабуля не затронула выстрелом сухожилие, иначе я не смог бы сделать вот так! – схватился он за скальпель и выдернул нож из моей шеи. – У тебя двадцать секунд, Кира. Я слушаю твою надгробную эпитафию!

Чувствуя нарастающую пульсирующую боль, я не смотрела на Женю. Я вспоминала сон, в котором лежала на резекционном столе морга. Смотрела в белоснежные квадраты ламп, видя в них шевеление облаков. Серые пластиковые шторки возле стола патологоанатома взмыли в порыве сквозняка двумя журавлиными крылами, огибая меня, приглашая в полет.

Это было мое единственное истинное знание о том, что я окажусь на том столе.

Еле шевеля пересохшими губами, я продиктовала эпитафию:

– Психология криминалиста… первый курс… глава шесть…

Наши с Женей взгляды встретились всего на секунду.

Тот самый миг, ради которого я пошла на все это, – увидеть его, рассмотреть Дунаева Евгения. Как он был похож в тот момент на меня. На все то, что я в себе так ненавидела и так любила. На серую сторону, не понимающую, за хороших она играет или за плохих. В белый квадрат ей метнуться или в черный на полотне финишного флага.

Женя успел замахнуться только что выдернутым из меня скальпелем, и это было последнее, что я увидела, перед тем как грянул выстрел, надеюсь лишивший всех сгибательных функций его не пострадавшие ранее сухожилия.

Мой разум отделился от тела.

Невероятное ощущение – полет. Вот что испытывают птицы в небе. Стараясь не врезаться головой в потолочные лампы, я следовала за своим телом, наблюдая с потолка за ворвавшимися в кабинет лингвистов Воеводиным и Смирновым.

– Камиль, она жива? – торопился за врачом Воеводин, перестав проверять мой пульс.

– Относительно, – дернул он плечом и посмотрел куда-то над собой, – реанимационный набор! Быстро! Пульс нитевидный.

Мое тело положили на стол. В сторону полетели пуговицы разорванной рубашки. Ее ворот был похож на алое ожерелье из образовавшихся кровоподтеков. Я могла бы надеть черную рубашку и стать как традиционный бело-клетчатый флаг, которым дают отмашку при пересечении черты, но я была живой.

Всегда.

Отравленная Аллой… или «Аллой» (готовы ощутить эту разницу?), я не пересекла черту, надеясь, что возле древка мне выпадет белая клетка. Пусть в крови, пусть подшитая и подклеенная, но она останется знаком того, что я жива.

Такие аллегории приходили мне на ум, пока Камиль тер друг о друга железки с яркими проводами, пока я стояла в стороне от своего тела возле мыльни и не могла отвести взгляда от них.

Из зеркала над умывальником на меня смотрели сестры.

– Кира! – впервые услышала я голос Иры. Он был такой же, как у меня. – Кира, мы здесь, – подала она мне руку, – мы тебя видим.

Я протянула ладонь в ответ, коснувшись пальцами зеркальной глади, чувствуя, каким жидким становится серебро.

– Мне идти за вами? – спросила я, понимая, что, стоит немного надавить на поверхность, и я окажусь в зазеркалье целиком.

Мира убрала локон за ухо, точь-в точь как делала я, и ответила:

– Ты взрослая и сильная, как мы.

– Скажите, кто виноват? Мира! Ира! Умоляю вас! Расскажите правду! Почему вы умерли?!

Сестры переглянулись, и обе вытянули ко мне свои ладони, ставшие серебристыми. Ставшие похожими на зеркала, в которых отражалось мое бледное заплаканное лицо.

Их руки прошли сквозь зеркало и опустились мне на грудь.

– Нет! Я не готова вернуться! – воспротивилась я.

– Ты не готова остаться, – ответили они в унисон, плотно прижимая ладошки, словно бы обняв ими мое сердце.

Я ощутила жар и встряску, что повторилась дважды. Сколько я ни звала сестер, они лишь продолжали растворяться и, перестав улыбаться, исчезли в ярком свете.

Я зажмурилась и распахнула глаза, тут же снова смыкая веки от боли из-за бьющей по ним хирургической лампы. Камиль светил фонариком в зрачки, и я хотела убить его за эту пытку.

– Нет… я не готова, – повторяла я, – они не успели сказать… не успели.

– Кира, тише, – надавил Камиль рукой мне на лоб, когда я попробовала подняться и бежать в сторону мыльни, туда, где стояли раковина и зеркало, туда, где остались Мира с Ирой.

– Камера… – напомнила я про главное.

«Не спалил ли он дефибриллятором камеру-призрак, которую мне дал Воеводин?»

– Запись признания получена, Кира, не беспокойся, – ответил Воеводин, еле сдерживая дрожь в голосе. – Дунаев взят под арест. Все закончилось. Ты сделала… что-то невероятное и по всем пунктам незаконное, но теперь мы все знаем. Пшеница будет уничтожена, как и кафе.

– Я… в морге?

– Тут нет операционной, – ответил Камиль, стоявший по одну сторону резекционного стола (Воеводин был по другую). – Семен Михайлович, вам нужно выйти, или халат с маской наденьте. Я должен наложить швы.

Воеводин молчал. Он гулко барабанил пальцами, пока Камиль не остановил его.

Тогда Воеводин произнес:

– Ты не Журавлева, ты Кальмарова! У кальмаров три сердца. Одно ты отдала в оранжерее Аллы, одно оставила в лаборатории Жени, осталось последнее, Кира. Не потрать его зря.

– Научились… аллегориям… из китайских печенюшек? – улыбнулась я.

– Ты научилась большему, чем я мог представить, – хлопнул он учебником для первого курса по столу.

– Мое ранение, – прикоснулась я рукой к горлу, – теоретически не опасно. Лезвие проткнуло кожу… и ничего не задело. Только Камиль так умеет… но мне пришлось его… уговаривать. Женя ошибся в одном, выдергивая нож.

– В чем?

– Не знал, что я… Осьминогова.

– Кальмарова, – поправил Воеводин.

– Все они… головоногие.