Дело шести безумцев
Шрифт:
Всегда, что бы ни происходило.
– Вам понравится зал… Лучший декоратор создавал украшения, ну, типа арт-объекты.
– Объекты? – удивился отец. – Как в музее?
– Как в жизни, пап. Жизнь – лучший художник.
– Если только абстракционист, – улыбнулся он, подмигнув маме.
Она кивнула ему и приоткрыла окно. Наступил конец ноября, сегодня двадцать второе. По ночам уже шел снег. Мама жмурилась, когда прохладные снежинки опускались ей на ресницы и стекали дорожками с уголков глаз.
– Ты в порядке? – взяла я ее за руку. – Что-то не так?
– Снег, – ответила она, – не знаю почему, но мне хочется надышаться снегом.
Я любила улыбку мамы, у меня точно такая же. Глаза – папины, а все остальное ее.
В фойе ресторана отец долго не сводил взгляда с заказанных мной инсталляций.
– Нравится! – обрадовалась я. – Мой проект!
– Журавли совершенно определенно выглядят не так, моя милая.
– А ты много их видел? Вы же в городе с мамой живете!
Я шла на пару шагов впереди родителей. На мне был любимый фасон платья с высоким разрезом по ноге от бедра. Чтобы не шокировать отца, я накинула свободное болеро из черных перышек, прикрывая декольте, а на ноги обула высокие ботинки на шнуровке.
– Какой красивый зал, – рассматривала мама вздымающиеся между столиками инсталляции, созданные из ткани.
Они напоминали сразу и колонны, и деревья, и цветы с широкими шапками. Под ними расположились круглые столы на тридцать гостей. Мы не стали приглашать сто или двести. Главное – семья, ближайшие друзья, коллеги.
Я заметила, как мама отошла к одному из столиков, открыла бутылку с водой и запила голубую таблетку. Она носила их в серебряном кулоне на шее и никогда не выходила без них из дома. С тех пор как мама стала пить новое лекарство, где-то полгода назад, мы с папой заметили грандиозные улучшения.
Она стала общительной, не уходила в себя и не пропадала из дома, снова вернулась к садоводству, которое на какое-то время забросила. Ее герань побеждала на международных конкурсах, к ней приезжали брать интервью, но она общалась только с одним журналистом из всех – эксклюзивно, а за наградами вовсе не ездила.
Поздравительными телеграммами она подпирала ножки дребезжавшего холодильника.
Ко мне подходили гости, поздравляли с помолвкой. Я знакомила всех друг с другом, ожидая второго главного виновника торжества – моего жениха, но его все не было.
«Где ты?» – набрала я ему, урвав минутку, когда осталась на веранде балкона одна.
Падал снег, мои военные ботинки скользили по ноябрьской наледи, а подол платья был открыт всем ветрам, вздымаясь до подбородка.
– Что-то случилось? – беспокоилась я, что его до сих пор нет.
– Да так, ничего ужасного. Просто… это все отец!
– Он в порядке? Вы где?
– На парковке за рестораном. Он сидит так уже час у себя в лимузине, держит бокал и…
– …напивается?
– Как раз нет, просто… смотрит на него.
– Смотрит? А что в бокале?
– Тархун какой-то.
– Мне подойти к вам?
– Нет. Тут холодно. Пусть кавер-группа начинает играть. Если он не оторвет свой зад от сиденья, я пойду без него. Две минуты!
По залу раздались аккорды песни:
Что мне осталось…Полчаса долбить в дверь и не дозвониться.Что мне осталось?Молиться! На свет звезды, на свет серебра.– Потанцуем? – предложила я папе, когда свет приглушили и гости принялись выходить танцевать «медляки», а банкет в честь помолвки неспешно набирал ход.
– Конечно, родная, – улыбнулся он.
– Пап, скажи, как ты понял, что любишь маму? И что это настоящее?
Его щеки порозовели. Оттянув тугой ворот рубашки, он смутился.
– Что? – покраснела теперь и я. – Если это какой-то интим, то не надо!
– Нет… понимаешь, у нас все было как-то не по-людски.
– По-птичьи, да? Вы ведь Журавлевы.
Песня продолжала разноситься по залу:
И чтобы с тобой ничего не случилось,И чтобы с тобой мои были ветра.Что мне осталось?Быть твоим псом, молчаливым и добрым,Пасмурным утром лизать твои руки и губы,Иной раз я смотрела на родителей и видела то, чего не существует. Не знаю, как объяснить. Я видела молчание, слышала их голоса без слов, их смех и шепот без единого звука, прикосновения без движений, ответы без вопросов. Я видела в них то, чему не могла подобрать определения. Я больше ни у кого и никогда не видела немых бесед и смеха на расстоянии, как умели только они.
– А, наконец-то! – остановила я наш танец с отцом. – Пап, знакомься, мой жених Илья! А где мама?
Отец жал Илье руку, а я отлучилась в поисках мамы. Она стояла возле выхода на заснеженную веранду ресторана и смотрела не в зал, а в отражение стекла.
– Что там? – спросила я.
– К счастью, совершенно ничего.
– Смотри… голуби, – заметила я двух белых птиц на снежных перилах.