Чтение онлайн

Что за вечеринка воссоединения всех бывших?!

– Зачем ты здесь?..

– Кира, – произнес Костя, – не смотри кассету. Не нужно…

Я не видела Костю почти год, если не считать короткой встречи в подземелье бюро. Он стал… взрослее. Все те же глаза цвета неба и мелькнувшая татуировка журавля на его руке.

– Ты… ты что? Знаешь, что на ней?

Костя посмотрел на Максима и как-то обреченно кивнул:

– Да.

– И что?! Говори, или я включу ее снова!

Рванув к видаку, я достала кассету и подняла ее высоко над головой. В тот момент я бы убила трубочкой молочного коктейля любого, кто решил бы у меня ее отобрать.

Максим вытянул руку и произнес без капли эмоций:

– Я. На кассете я, Кирыч. Вот что ты увидишь. Это я сделал с твоими сестрами.

– Нет… – рухнули остатки моей сердечной мышцы, скатываясь по всем ступеням ребер прямо в подвалы пяток. – Ты не мог…

– Они дразнили тебя, то есть нас. Обзывали женихом и невестой. Я толкнул их, песок на утесе осыпался. Я не хотел, чтобы… но так случилось. Они умерли, – перевел он взгляд на Костю, – из-за меня.

Костя подтвердил:

– Это правда, Кира. На пленке Максим.

– Макс… – подняла я на него глаза от кассеты, – ты знал?.. Всегда знал, что это был ты?

– Тебе повезло. Ты обо всем забыла.

Размахнувшись кассетой, я разбила ее о стеклянный журнальный столик, разодрав пленку.

– Ты… ты же знал, что я ищу правду… все это время ты знал!!! Как ты мог прикасаться ко мне? Как мог говорить, что любишь?!

Он только пожал плечами:

– Я брат Аллы. Чего ты хотела? Пусть сводный, но… наверное, спорыньей от ее хлеба надышался.

– Ты чудовище, Максим. Хуже Аллы…

– Уходи, пока не убил и тебя для полной коллекции тройняшек, – хмыкнул он, выставив отрезанный мизинец, – в отместку за это.

Приблизившись, он толкнул меня, вложив в удар всю силу, что в нем кипела:

– Проваливай!!!

Я отлетела, позволив стене в меня врезаться. Я не пыталась защититься.

Костя набросился на Максима, ударив его в челюсть, и между ними началась драка, пока не вмешались охранники боулинга.

Потом их увезли в полицию, а я… меня тоже куда-то собирались увезти, но я сбежала…

Я долго бежала по улицам, потом сутками ревела, потом неделю молилась, не зная правильных слов, потом я, кажется, спала и отдыхала в каком-то санатории, где все меня называли «Привет, Стив».

Потом стало безумно холодно. Потому что наступила осень.

Я вернулась домой, вернулась к жизни и учебе, не в силах согреться. Мне больше никогда не было тепло.

И даже на стажировку в бюро я вернулась благодаря Воеводину.

Я жила, и это уже было победой.

– Мам! – заглянула я на кухню. Весь пол был заложен листами газет, усыпанных горками земли. Зеленые тяпки, резиновые желтые перчатки, пластиковые таблички для подписей, маркеры и вырезанные фотографии. – Мам? – повторила я. – Пора выходить. Такси ждет, а ты не одета.

Мама отложила тяпку, сняла с головы косынку и встряхнула заранее уложенными локонами. Под рабочим фартуком на ней были белые брюки и узкая черная рубашка с рукавами-фонариками.

Между моих ног юркнула Геката, и я взяла хорька на руки.

– Надо как-то назвать ее детенышей.

Месяц назад в семье Гекаты прибыло. На свет родились самец и самочка.

– Только не называй их Кира и Костя, хорошо?

– Ма-а-а-а-м… не смешно. Ты снова назовешь их своими любимыми кличками.

– Не смешно, родная, что ты нас с отцом представляешь своему жениху на помолвке. Заранее никак?

– Чтобы ты приготовила фирменное жаркое из кролика? Прости, – тут же осеклась я, видя, как мама глотает голубую таблетку, что носила в кулоне на шее. – Тебе от него лучше? Лекарство помогает?

– Значительно, как никакое раньше, – улыбнулась она. – Какое-то экспериментальное средство, но я решила согласиться.

– Ты молодец, и крольчатина твоя самая вкусная. Просто… я же помню сказочки бабули про радиоактивных кролей!

– Не такие уж и сказочки, – посмотрела мама на горшок с геранью.

Таких необычных расцветок среди выведенных ею сортов я никогда раньше не видела. Сами цветки голубые с белой окантовкой, а изнутри словно серебряная паутинка бежит.

– Новый сорт? – смотрела я на полки ее небольшого зимнего сада, где уже цвели «Новорожденный янтарь» с огненно-оранжевыми цветами и «Радиокролики». Видимо, если назвать сорт «Радиоактивным», его никто потом не купит. – Как назовешь новинку?

– Ты подумай, как назвать хорьков, а я подумаю, как назвать герань.

– Удивительно, – провела я рукой по паутинке на голубом, – когда я на нее смотрю, мне хочется плакать.

– Почему, милая моя?

– Не знаю, мам… словно бы в ней столько смысла, – провела я рукой по голубым лепесткам с серебряными прожилками. – Столько, что не поместится ни в одном живом сердце. Столько, что не хватит на целую жизнь, чтобы пережить каждый виток узора.

Мама отложила инструменты, вытянула руку и прижала меня к себе. Она гладила меня по волосам, а я пыталась сдержать слезы, чтобы не размазать макияж, сделанный утром в салоне.

– Я люблю тебя, мам. Очень.

– Мой птенчик. Люблю тебя больше жизни.

На улице в такси нас уже ждал отец. Он галантно открыл нам с мамой двери и подал руку. Пока я не слышала, они обмолвились парой фраз и обнялись. Мне нравилось, что между ними всегда была особенная нежность и доверие.