Чтение онлайн

– Что ты! Аль я старуха какая...

– Вон как, горячая моя. А ты слушай...

На Акинфия опять навалилась тоска: за костром ровно дышала кержачка; на голове у нее заячий треух, из-под него выбилась прядь кудрявых волос.

– Счастливый ты, - позавидовал Акинфий солдату.

В ближнем ельнике завыл волк. Молодка подняла румяное лицо, сдвинула густые брови.

– Поразвелось проклятых...

– То к рождеству волчьи свадьбы, - пояснил солдат.
– Теперь их самая волчья пора. Так вот... Набрел я на Аннушку и разом по хорошей жизни затосковал. Надумал я двух зайцев ухлопать. Знакомо тебе, что бирючи на Москве кликали: "За объявление руд от великого государя будет прощенье и жалованье". Вот оно как!

Акинфий вспыхнул, в сердце всколыхнулась жадность. Впился глазами в солдата:

– Так ты что ж?

Кровь в жилах Акинфия приостановилась, он затаился. Солдат весело подхватил:

– А то ж! Две выгоды: прощенье, и добытчик буду! Полесовал я: белку да соболя бил, да на руду набрел...

– Где?
– прохрипел Акинфий, глаза помрачнели, руки задрожали.

– На Тагилке-реке, а где - не скажу...

– И чего нахвастал, - шевельнула бровями Аннушка.
– И не ты нашел, а батя... А может, ничего и не было.
– Она наклонилась и тихо дернула солдата за полушубок: - Ишь, развязал язык...

– Эге, еда готова, садись есть!
– весело закончил солдат и взялся за котелок.

Ели торопливо, молча, обжигаясь. Акинфий еле сдерживался: на демидовских землях какой-то беглый солдатишка открыл руду, у кержаков раздобыл девку-красавку... Ух-х...

Демидов пригласил лесовиков:

– Поедем ко мне в гости?

Солдат ел проворно, двигались крепкие скулы; поперхнулся.

– На том прости, нам некогда. На объявку торопимся. Утречком и поспешим дале...

После ужина солдат притащил бревно, положил его вдоль логова и разжег.

– Ну, а теперь на роздых... Спать - оно будет тепло...

Солдат сразу захрапел, - словно камнем ко дну пошел. Женка посапывала, потом подкатилась к солдату, заснула крепко.

Синие огоньки пламени бегали, лизали сухое бревно. Конь дремал стоя. Один Акинфий не спал; он поднял голову, долго смотрел на женку. Спокойное лицо ее было приятно. Рядом храпел солдат, во сне он жевал, и острый кадык его ходил ходуном.

"Так ты и бабу и руду захапать?
– зло думал Акинфий. Темная и страшная мысль обожгла его: - А ежели разом и ни руды тебе и ни бабы..."

Опять на Демидова нашло томленье, и в то же время в груди поднималась лютая злость:

"Ишь пес, на демидовское богатство руки потянул, а ежели, скажем..."

Акинфий встал, лицо разгорячено; он поправил бревно, голубые языки огня стали длиннее, ярче. Он прошелся по тропке, поднялся на шихан; перед ним лежала падь, крытая лучистым снегом. С темно-синего неба из Млечного Пути на оснеженную землю сыпалась звездная пыль. Демидов снял треух, приложил к голове горсть снега, но разгоряченная кровь, однако, не остывала.

"Он же человек, - убеждал себя Акинфий.
– И каждый свое счастье ищет".

Но тут же со дна души его поднимался злой, безжалостный голос:

"Ну, и пусть ищет подальше! Земли наши, наведет он сюда крапивного семени, потеснят нас... Ежели хочешь хозяйничать, Демидов, сердцем каменей..."

Он и сам не помнил, как снова очутился у костра. Солдат раскинул руки, рыжие усы от храпа шевелились. Женка уткнулась носом, спала спокойно. В руках Акинфий держал треух и охотничий нож. Он задел ногой солдатскую походную сумку, из нее вывалился рудный камень.

"Наша руда..."

Синие огоньки пламени гасли, костер смежил голубые глаза. Акинфий подошел к логову, стал на колени, взмахнул ножом.

– Господи...

Солдат дернулся и затих. Стало страшно, задрожала рука.

Женка спала спокойно, крепко. Акинфий оттащил солдата за ноги, положил на коня. Без тропы, через ельник, через глубокий снег отвез тело на реку и бросил на лед.

– С водопольем пошли ему, господи, путь дальний, - перекрестился Акинфий.
– Прощай, приятель...

Не глядя на реку, Акинфий на коне вернулся к костру. Конь захолодал, дрожал мелкой дрожью. Женка все еще спокойно спала... На строгом лице кержачки блуждала счастливая улыбка...

Зимний день сумрачен: из-за снежных туч тускло глядит солнце. Вратарь открыл ворота, и в Невьянск на башкирском коне въехал Акинфий Демидов. Сторож подивился: на коне позади Акинфия сидела заплаканная молодка.

Привратник согрешил, подумал:

"Приволок молодец бабу. Знать, закружит коромыслом".

Никита Демидов не подивился молодке, но встретил Акинфку сурово. Молодку отвели в маленькую горенку, холопка принесла есть, но кержачка до еды не дотронулась. Села на кровать, незряче уставилась в угол, так и просидела весь день...

Батька заперся с сыном в горнице с каменным сводом. У порога на волчьей шкуре лежал пес. В печке потрескивали дрова.

Никита опустился на скамью:

– Ну, сказывай, как дела?

У Акинфия забилось сердце, но, сдерживая себя, он спокойно рассказал отцу о просеке к Чусовой.

Тут взор его разгорелся, он рассказал про встречу с солдатом и о рудах...

Никита встал, прошелся по горнице.

– Мохнорылый, а чужое добро задумал огребать. Ты что ж?
– В глазах Никиты стояла ночь.
– Бабу уволок, а о рудах не подумал?

– Батюшка!
– Акинфий упал в ноги отцу.
– Батюшка, согрешил: убил я солдата, оберегая наше добро... Страшно мне от крови. Кажись, и сейчас горит сердце... Первый мой грех...

Никита поднял за плечи сына, успокоил:

– Успокойся! Не ты виновен в его смерти, сам напросился. Закажи панихиду по усопшему, на душе и полегчает. Всякое, сынок, в жизни бывает!

Больше они в этот день ни о чем не говорили. Сын ушел в горенку и пробыл там до утра.

У Аннушки густые черные ресницы и круглая, словно точеная, шея. На ее широкой спине - толстая темная коса. Одета она в голубую кофту, на плечах пушистый платок. Аннушка любит сказки; проворная демидовская старуха складно рассказывает их. Лицо кержачки строго, глаза печальны: скорбит глубоко. Из раскольничьих скитов принесла она крепкую веру и любовь к суровой молитве.