Чтение онлайн

За сотню верст до Санкт-Питербурха Демидову встретилась партия пленных шведов. Шли они стадом, оборванные, башмаки стоптаны; невесело поглядели на Демидова.

– Эй, служивый, куда гонишь?
– крикнул заводчик конвоиру.

– В Новгород, а то и дале, - отозвался солдат и приостановился.
– А что, подорожный, нет ли табачку?

– Я не табашник!
– насупил брови Демидов.
– Тем делом не занимаюсь. Эй, робята, а есть ли среди вас плавщики железа?

– Тут всяки есть; а што табачку нету - жалость едина; а ну, чо стали? Пошли!
– засуетился солдат.

– Стой!
– крикнул Демидов и соскочил с тележки.
– Табачку нет, а деньги дам - купишь.
– Никита полез в штаны, достал алтын, дал солдату.
– Чьи и куда гонишь? Мне бы мастера по литью...

– Тут всяки есть, - повторил солдат, - а гоню я в деревнюшку Александры Даниловича Меншикова... Вот и проси его...

"Дойду до Меншикова, упрошу", - решил Демидов и погнал коня.

Место пошло ровное: по сырой равнине стлался вереск да чахлый, мелкий ельник. Над болотинами дымился туман. Города так и не было. Лес оборвался у Фонтанки-реки; на мутной воде раскачивался жидкий паром. Дорогу загородил шлагбаум. Из будки вышел солдат с алебардой и спросил у Никиты подорожную.

Туляк всмотрелся в алебарду и признал:

– Эк, моей-то работенки! А подорожной-то у меня и нет.

Солдат, в раздумье поглядывая то на паром, то на проезжего, решительно отрезал:

– Вертай назад! Без подорожной не пущу!

Ехать бы Демидову назад, но, на счастье, в ельнике затрубили охотничьи рога, залаяли псы. На дороге на рыжем коне показался конник и поскакал к реке. Солдат застыл.

На всаднике был плащ черного сукна, ветер трепал полы, перья на шляпе развевались. По скоку и ухватке Демидов похвалил:

– Добр, молодчага!

– Да ты тише! То сам генерал-губернатор Санкт-Питербурха Александр Данилович Меншиков.

– Ой ли!
– схватился за бороду Никита и просиял: - Вот те и подорожная...

Конник подъехал к шлагбауму. Никита Демидов снял колпак и схватил коня за повод.

– Кто?
– Меншиков, подбоченившись, ловко сидел на коне; скакун нетерпеливо перебирал ногами.

Демидов поднял плешивую голову:

– Александр Данилыч, али не признал? Да я о пушках докладать к царю еду.

Генерал-губернатор прищурил наглые серые глаза и вдруг просиял:

– Демидыч! Вот здорово, ко времени приспел!
– Он соскочил с коня и обнял туляка.

Солдат живо поднял шлагбаум, из караулки выскочили паромщики, дюжие парни, и перевезли их на другой берег.

Демидов недовольно поглядел на илистую речку, низкие берега, хмурое небо, поморщился:

– Не нравится мне, Александр Данилыч, тут, чухонский край!

– А ты приглядись-ка, - Меншиков разгладил пушистые усики.
– Рядышком тут океан-море, дорожка славная, торговлишку заведем... Будешь торговать?

– Кто торговать, а я железо робить должен, - деловито отозвался Никита.

– А деньги где возьмешь?
– поднял глаза Меншиков.
– Деньги - вещь нужная.

– Верно, - согласился Демидов, - деньги - вещь нужная. Кто их не любит? Без них как без рук...

Паром пристал к берегу. Вдаль шла прямая просека. Меншиков махнул рукой:

– Невская першпектива. Ты куда?

– А мне бы в корчму али на заезжий...

– Да нет, ко мне жалуй, Демидыч.

Дом губернатора стоял неподалеку от Невы, строен из дерева, крыт тесом, вместителен. В доме хозяйничали румяные бабы-новгородки, в горницах чистота, много бархата и шелка. Жил Александр Данилович по-холостому, но Демидову по слуху известно было, что есть у губернатора одна зазноба, проживает она в Москве... Во дворе - рубленая баня, - губернатор любил крепкий пар. Утомленный государь частенько наезжал в баню. В бане из дубовых пластин слажена была купальня - просторная и удобная. С дороги губернатор зазвал Демидова в баню. В купальне вода теплая, и после хлестанья веником хозяин и гость уселись в купальне, им положили широченную доску, на нее поставили вино и закуски. Александр Данилович пил, не моргая глазом, не морщась, закусывая снедью, и отдувался: в теплой воде тело наслаждалось.

Демидов хоть и не пил хмельного, но ел вкусно.

Насытившись, Никита сказал губернатору:

– Данилыч, ты бы мне пленных свеев отпустил, кои на литье способны.

Меншиков опорожнил кубок, прожевал кусок говядины, спросил просто:

– Сколько дашь?

Никита поскреб бороду:

– Мы народ бедный, заводишко...

Но губернатор перебил:

– Ты, Демидыч, не виляй хвостом... Цена?

– Ух ты какой!
– Глаза у Никиты вспыхнули.
– Был бы народ, а то людишки дохлые, до Каменного Пояса, поди, не дойдут, сгинут.

– Ну, ты, брат, мертвого работать заставишь. Знаю тебя!

– Ох, не прижимай, Данилыч!

– А кого прижать, ежели не тебя...

По бане гуляло тепло, от сытости напала сонливость, у Никиты слипались глаза.

Никита Демидов поджидал из Невьянска сына с железной кладью. Вешние воды отшумели; Акинфка, наверное, уже сплыл по Чусовой. В ожидании сынка туляк расхаживал по Санкт-Питербурху и присматривался к поспешной стройке. Река Нева разбилась на множество рукавов и в устье разлилась широко. По лесам, болотам да топям стояли одинокие рыбачьи хижины. По буграм и холмам серели редкие мызы; в низинах народ боялся селиться: при моряне вода в Неве-реке поднималась буйно и заливала хижины. Рыбаки и те при буйном водополье спасались на лодчонках на Дудергофские горки. На Заячьем острове, по-свейски именуемом Ениссари, новгородские плотники рубили крепость. Народу на постройке было много, согнали со всех концов отчизны. Работы шли спешно; на островке, как по щучьему велению, росли бастионы: государев, Трубецкого, Меншикова, Зотова и других царских сподручников. И бастионы те прозывались так потому, что за работой надзирали эти государственные мужи. В крепости строилась церковь во имя апостолов Петра и Павла, и церковь ту заложил сам царь.

Однако на крепостных работах не хватало ни плотничного инструмента, ни землекопного, а того хуже - мало имелось тачек и телег, и люди таскали землю в полах своего кафтана, бревна тащили волоком, а землю рыли зачастую руками. Земля для крепостных валов нужна была сухая, а кругом простирались болотная тина да мох; поэтому таскали издалека.

Такая же работа шла и по другим местам. Тысячи людей рубили здесь городовое строение, рыли, гатили, крепили, мостили. Великое множество крестьян: дворовых, архиерейских, монастырских, помещичьих и просто беглых, каторжных - робили тут, ютясь в смрадных мазанках, землянках, бараках, а то и просто в шалашах, в которых стоял изнуряющий холод. Кругом полегла топь, донимала сырость, а в теплое время - комары и гнус. От слякоти-мокряди, болотной жижи развелись лихоманки, трясовицы, вереды, ломотье в костях. И после тяжкой работы и в болезнях не залеживались в землянках и шалашах. Гнали на работу беспощадно. По целым месяцам работные не видели хлеба, который и за деньги нельзя было добыть в этом пустынном краю. Мерзли в землянках, ели капусту да репу, страдали от поноса, пухли от голода, от цинги гноились десны. К тому же лихие начальники безмерно воровали, лихоимничали.

Не выдержав нечеловеческих тягот, многие убегали, но их ловили, били кнутом, ставили на еще более тяжелые работы, а когда и от этих работ убегали, снова ловили, рвали ноздри и ковали в цепи. Между тем болезни усиливались с каждым днем, лекарей не было, да и не до того было. Одно лекарство быстро шло в ход: аптекарь Леевкень пустил в ход водочную настойку на сосновых шишках; настойка была дорога, но расходилась быстро; народ пил от болезней и от горя.

По городским улицам-просекам часто тянулись дровни, груженные мертвецами, завернутыми в рогожу; их везли куда-либо на болотистое кладбище, где, как падаль, сбрасывали в общую яму.

Город вырастал на костях.

Прослышал Никита Демидов байку, - а может, это и на самом деле была правда, больно все схоже с характером царя Петра Алексеевича. Позвал будто царь своего шута Ивана Балакирева и спрашивает:

– А ну-ка, поведай, что народ говорит про Питербурх?

– А бить не будешь, государь?

– Говори!

Балакирев знал кипучий нрав царя и на всякий случай стал поближе к двери.

– Говорит народ такое, государь, - скороговоркой выпалил шут, размахивая колпаком.
– С одной стороны - море, с другой - горе, с третьей - мох, а с четвертой - ох! Вот оно как!..