Чтение онлайн

"Ну что, старый леший, со страху наробил?"

На истоптанном снегу с оскаленной пастью растянул лапы изорванный волками верный пес...

По наказу Демидова работные люди огнем отогрели глубоко промерзшую землю, ломами выбили яму и схоронили пса. На псиной могиле поставили камень; на нем высекли слова:

"За верную службу хозяину".

Утром, узнав о волчьем побоище, Акинфий спросил отца:

– С чего, батюшка, удумал такое?

Борода у Демидова дрогнула, он крепкими ногтями поскреб лысину и сказал угрюмо сыну:

– Вот что, ты свою раскольницу на заимку отвези... Покойнее будет. Так!

Акинфий понял, поясно поклонился отцу.

На другой день Аннушку отвезли на дальнюю заимку...

3

Думный дьяк Виниус сдержал слово, данное Демидову.

На масленой неделе невьянский заводчик получил царскую грамоту. Помечена была грамота января девятого, года 1703-го. В грамоте говорилось, что царь Петр Алексеевич, убедившись в полезной работе Демидовых, для умножения их заводов приписывал к ним на работу волости Аятскую и Краснопольскую и монастырское село Покровское с деревнями, со всеми крестьянами и угодьями. В свой черед, Демидовым указывалось добросовестно вносить в казну железом подати за приписных крестьян.

– Вот оно и вышло!
– ликовал Никита.
– И не крепостные и не вольные, а одно слово - демидовские кабальные... Учись, Акинфка!

Монастырский игумен, узнав про царский указ, приказал готовиться к дальней дороге. В крытый возок положили пуховики и подушки, усадили монастырского владыку, укрыли шубами и повезли в Верхотурье. За возком игумена тянулся, поскрипывая полозьями, монастырский обоз, груженный битой подмороженной птицей, бадьями меда, добрых настоек и свиными тушами.

Верхотурский воевода благосклонно принял монастырские дары; игумена отвели в баню, знатно попарили. От крутого пара тучному игумену дышалось туго; верхотурский цирюльник пустил дородному мужу кровь: шла она из порезов густая, черная; курносый брадобрей, глядя на монашью кровь, думал:

"Эх, и разъелся поп на мужицких хлебах..."

Кабы знал игумен мысли цирюльника, придавил бы шишигу, но тот дело свое сделал исправно, учтиво подошел под благословение и с подобострастием облобызал игуменскую руку.

За монастырской настойкой игумен открыл воеводе свою печаль.

– Обошли Демидовы царя, ох, обошли, - кручинился монах.
– Ты, воевода, присоветуй, как стреножить тульских грубиянов.

Воевода полез в тавлинку, понюхал, замахал руками:

– Ой, что ты, отец! Разве их стреножишь, варнаков? Моих людишек и то гонят в три шеи. Известно, други царевы... Вот тут и сунься в их городишко, за их тын... Враз оттяпают потребное што... Я и то с опаской поглядываю, что дале будет.

Игумен хитро прищурился:

– А ежели я самому царю-батюшке напишу о демидовском разбое? Ты поразмысли: Демиду - село да деревнюшки. За что про что? Мы хошь молитвы за его светлость, царское величество, возносим да на ектеньях поминаем.

Воевода Калитин сидел в Верхотурье на кормлении давно, набил на плутовстве руку: подходил он к делу практически. Затянувшись крепкой понюшкой, воевода долго чихал. Игумен покосился:

– И когда ты табачище свой кинешь? Ох, искушение!..

– Когда на погост попы-божедомы сволокут, тогда и кину, - отмахнулся воевода.
– А ты слушай, что я тебе по добромыслию поведаю.

Игумен приложил пухлую ладошку к уху.

– То верно, что у тебя сельцо да деревнюшки с мужицкими животами отняли... Брысь, окаянный...

Воевода пнул ногой под стол; по горнице разнесся кошачий визг. Лицо воеводы вспотело, он красным фуляровым платком утер лысину.

– Ты дале, отец, слухай, - как ни в чем не бывало продолжал воевода. И то верно, что за государя и род царский ты молитвы богу возносишь. Но теперь сам посуди да прикинь, какая от сего царю польза?

– Ты что, еретик?
– сердито перебил игумен.
– А ведомо тебе, что за молитвы наши царю воздается на небеси... От!

Игумен перекрестился. Воевода не унимался:

– Ох, отец, речешь ты как дитя малое, а того не ведаешь, что царь Петр Алексеевич такой царище, что и без твоих молитв на небо заберется и цапнет, что ему занадобится. Рука да ум у него - ух, какие!..

– Не богохульствуй, епитимью наложу, - пригрозил игумен.

– Не беленись, игумен. Пригубь чару да слушай.
– Воевода налил чары, придвинул игумену блюдо с балычком.
– Ты за крестьянишек - молитвы, а Демидовы царю за них железо да пушки дадут. Царь-то наш умный. Железом да пушками, ух, и надает ворогам!

Игумен опустил голову, отодвинул недопитую чару, вспылил:

– Я сам поеду к царю да о душеспасении поведаю. Богом пригрожу.

– Эх, игумен, эх, отец!
– покачал головой воевода.
– Езжай, сунься к государю! Царь на пушки колокола поснимал, а ты - с молитвами. Поди покажись - спина у тебя жильная, широкая, царь по ней дубиной знатно отходит, вот послух тебе будет!

Воевода засмеялся, луковка его носа сморщилась. Он подлил игумену в чару и досказал:

– Молитвы и храм - это, отец, для крестьян да простых людишек оставь. А царская голова светлая, знает, что робит...

До вторых кочетов услаждались едой и речами игумен и воевода, жаловались друг другу на беды.

Отгостив три дня, игумен с пустыми санями вернулся в монастырь и, закрывшись в келье, запил горькую.

Демидовские приказчики подняли на ноги приписанные к заводу волости. Крестьяне, почуяв кабалу, противились. В Краснополье крестьяне встретили демидовских приказчиков с дрекольем, с вилами. Главного приказчика Мосолова стащили с коня, искровянили морду и посадили в холодный амбар под замок. Мосолов выворотил дверь и сбежал ночью в Невьянск. Как ни кряхтел верхотурский воевода, а выслал солдатскую инвалидную команду. Крестьяне притихли.

По дорогам к Невьянску потянулись подводы с приписными. Демидов посмеивался:

– Что, напетушились? Ин, ладно. На работу пора!

Сразу прибыло рабочей силы. Приписных крестьян разбили на артели, поставили старост над ними и развели их по лесным куреням. По глубокому снегу валили приписные мужики лес, готовили дерево на пожог угля. Работа по куреням была тяжелая, а харчи дрянные. За каждую провинность пороли, дерзких ковали в железа и увозили в Невьянск. В демидовских каменных подвалах появились закабаленные посельники.

Акинфий Демидов разъезжал по горам, выглядывал места для возведения новых заводов. Мыслил по весне Акинфий Никитич ставить новые домны на Тагилке-реке - на том месте, где солдат нашел богатые руды...

Часто проезжал Акинфий по знакомой тропке, мимо елового выворотня на Тагилку-реку.

Проезжал он это место молча.

Отец совсем в дорогу собрался, подошел март. На буграх хорошо пригревало солнце. Возки давно нагружены кладью. Никита созвал заводских приказчиков, отдал строгие наказы, как дела вести; посулил скоро на Каменный Пояс вернуться да учинить проверку, как его наказы выполнены.