Чтение онлайн

Солдаты, отбиваясь, шли вперед. Били барабаны, визжали стрелы, кричали люди, ржали кони...

На голубоватом снегу алели лужи; снежная поземка жадно зализывала горячую кровь...

На бугре стояли три всадника: тархан Мамед и два его телохранителя. Тархан сквозь пургу видел, как колонны солдат, ощетинившись штыками, уходили в лес...

Трещал мороз, дымила пурга; схватка была жаркая и немилосердная. Обозленные люди крошили друг друга, кололи, обнявшись, падали в снег и погибали...

Наступил шестой час. Над побоищем спустились сумерки. Из-за холмов поднялся ущербленный месяц. На белоснежной равнине валялись подбитые люди и кони.

Золотистый скакун Султана лежал с переломленной спиной; из пасти коня пузырилась кровавая пена. Замерзшая нога торчала в синих сумерках бесприютно, как черный перст. Лунный свет холодным блеском отсвечивал на конской подкове... Оставив на поле четыре сотни солдат убитыми и ранеными, - башкиров полегло вдвое больше, - подполковник Хохлов с большими трудностями пробрался в Солеварный городок, где и отсиживался до прихода казанских войск Аристова и Рыдаря.

Башкирские отряды двинулись в Закамье, поднимая народ. На дороге к Чусовой они напали на демидовский обоз, груженный пушками. Подводчиков разогнали, пушки таскали за собой, но за недостатком пороха и людей, знающих огневую стрельбу, пальбы из них не было.

Перебравшись по льду Камы-реки на казанскую сторону, башкиры осадили дворцовое село Елабугу. Пожар восстания разгорался: за башкирами поднялись татары. Вооруженные чем попало - пиками, луками, просто дрекольем, восставшие двинулись по казанской дороге и захватили пригород Заинек.

Перебив служилых людей, порубив в бою немало гарнизонных солдат, башкиры пошли на Казань...

Вести о восстании дошли до царя Петра. Государь готовился к решительной схватке со шведами; отвлечение воинских сил на восток грозило большими бедствиями.

С большим трудом добрался Никита Демидов до Москвы и поехал к царю. Петр Алексеевич занимал в отцовском дворце маленькую горенку, заставленную токарными станками, плотничными инструментами. На столе лежали карта, компас, записные книжки.

На улице стояла теплынь, но печь в горнице была жарко натоплена. Царь недомогал; его слегка знобило. Запахнувшись в теплый халат, он сидел в кресле и, надев круглые, в железной оправе очки, курил неизменную трубку и просматривал голландские куранты.

– Демидыч, как дела?
– встретил Никиту царь.

Демидов поклонился ему, взглянул исподлобья:

– Плохи, государь. На Каменный Пояс не добраться. По татарским деревенькам мутит народ...

Петр поднялся с кресла, заходил по горнице.

Ходил он слегка сгорбившись, стал мрачным, подергивалась щека. Демидов набрался храбрости и сказал государю:

– Войско бы, Петра Ляксеич, послать на нехристей. Заворовались народишки...

Царь усмехнулся:

– Войско слать? А где его, Демидыч, взять? Ты вот в рудах толк знаешь, а в воинском деле мало смыслишь.
– Голос Петра построжал.
– Нельзя отсель войско снимать да под Казань слать. Вот-вот шведы нагрянут.

Никита растерялся, развел руками:

– Так что же делать тогда, Петра Ляксеич?

– А ты помозгуй, борода. Сумел заводы ставить, сумей оберегать их. Все царь да царь, а вы-то сами, купцы да заводчики, подумали бы о том.

– Помилуй бог, - упал духом Никита.
– На том свет держится. Что мы, купцы да заводчики, без царя? Ровно без головы, да и народ - сирота...

– Ловко загнул!
– Петр набил короткую трубочку едким табаком, задымил. Подошел к Демидову, сказал строго: - Вот что: войско слать не буду на башкир; купцам да тебе, Демидыч, раскошеливаться надо. На месте ратных людей сбирай да езжай, торопи с пушками.

Он повернул Никиту к двери, подтолкнул в спину:

– Езжай, Демидыч, а в Казани сам увидишь, что надо будет...

Демидов поклонился в пояс царю, помялся, не хотелось уходить, да пришлось. Царская воля - не переступишь...

14

Лютовали январские морозы, дороги и перепутья заметало сугробами, дворянские усадьбы и деревеньки затерялись в глубоких снегах. Над жильем синели дымки: люди оберегались от стужи. Птица замерзала на лету.

Никита Демидов приехал в Казань. Над Волгой стлался густой туман. На левобережье на бугре высился оснеженный кремль, над башней Сумбеки вилось воронье да в прозоры грозно глядели пушки. В городе чуялись тревога и настороженность. Служилые люди упрятали семьи в кремль за толстые стены. На торжках кипела давняя бестолочь, но народ держался дерзко; поговаривали о башкирах и беглых холопах, что походом идут на Казань.

Заводчик Демидов остановился на монастырском подворье. Монашеская братия сманила измученного дорогой Никиту в баню, жарко испарила. Поглядывая с горячего полка на сытых монахов, туляк морщил переносье:

"Разъелись! Чреслами да волосами, окаянные, на баб схожи. Тьфу, грех один!"

Монахи хлестались вениками на славу; распаренные чернецы выпили не одну корчагу холодного квасу; от горячих тучных телес чернецов валил пар. Отходил мясоед, и братия в предбаннике услаждала чрево холодной телятиной, жирными колбасами да грибочками. Ели страшно - за семерых один. Никита Демидов от еды в бане отказался, про себя укорил монахов: "Чревоугодники!"

После доброй бани и крепкого сна Демидов поехал в кремль к воеводе. На кремлевской площади перед судной избой на глаголях повешены два мужика в лаптях. Ветер раскачивал их трупы.

"Мятежники", - подумал Никита про висельников.

Прохожий стрелец, оскалив зубы, весело крикнул Демидову:

– Доглядывай, как холопы портянки сушат!

На зеленых крышах башен погасал отсвет заката. В дальние кремлевские ворота проехали конные рейтары.

В покоях воеводы жарко натоплено; боярин с породистым лицом, румян, доволен; встретил он Демидова приветливо. У воеводы гостил архиерей. На владыке - шелковая ряса и золоченый наперсный крест. Оба уговаривали заводчика:

– Куда собрался, Демидыч? На дорогах шибко опасно: народишко заворовался.

Никита засунул руку за пояс, тряхнул головой:

– Ничего, побьем заворуев.

Владыка скрестил на чреве пухлые руки, вздохнул:

– Я и то благословляю князя, да отсрочивает. Норовит без того миром поладить.

Воевода, обутый в меховые чулки, ходил тихим, неслышным шагом: руки он заложил за спину и на речь архиерея откликнулся спокойно:

– Время ноне военное - свей наседают; народишко сердить опасно!