Чтение онлайн

– Не рыпайся, ерник, - пригрозил Никита.
– Огрею костылем.

– Попробуй - я сбегу, - сплюнул бродяга.

– Вот леший!
– засмеялся Демидов; бойкость бродяги ему нравилась.
– Ну куда ты сбежишь? Кругом мои заставы, боры да скалы, а пузо у тебя пусто; жрать-то хочешь?

– Хочу!
– обрадовался бродяга.
– Третий день не жрал. Может, покормишь, али скуп от богачества?
– Беглый оглянулся на Демидова.

Заводчик засопел, достал из берестяной коробушки краюху хлеба, с минуту подумал и отломил большой кусок:

– Ешь!

Каторжный стал жадно есть; Демидов молча разглядывал его и определял, к чему он способен.

Над дорогой раскачивались сосны; смолистый запах пьянил головы. Кони неслись резво; Демидов в крепких пальцах нетерпеливо перебирал вожжи и поглядывал на беглого, а в душе радовался: "Ну и чертушку пымал, давно такие окуньки на леску не попадали".

Бродяга торопился покончить с хлебом; наголодался - глотал куски не прожевывая. Хлеб был мягок, душист, давно не едал такого добротного хлеба. Ел бродяга, а сам думал: бежать или не бежать? Не бежать - демидовская кабала; убежишь - лес, горы, голод; поймают - пороть будут. "Ладно, решил он, - повременю, пригляжусь. С этаким жаднюгой, может, и в люди вылезу..."

Кони свернули за камень; разом распахнулся бор; под угорьем блестел серебристый пруд. Издали темнела плотина, к ней, словно муравьи, рабочие люди на тачках подвозили шлак, крепили перемычку.

У плотины дымились домны. У Никиты затрепетали тонкие ноздри, он ощутил знакомый заводской запах гари. В долине по берегам пруда раскинулись серые рабочие домишки.

Кони понесли под угорье, мигом промчали плотину; рабочие снимали шапки и угрюмо глядели вслед демидовской тележке.

День приезда Демидова на Тагильский завод был правежным днем.

Демидовский тарантас пересек площадь и остановился перед заводской конторой. На крыльцо выбежал приказчик и бросился помогать Никите вылезти из короба.

Демидов, кряхтя, сошел с подножки, оперся на костыль и пытливым взором окинул завод, прислушался. По тому, как дышали домны и какой стоял заводской гул, Никита издали угадывал, как идут на заводе дела.

Демидов перевел тяжелый взгляд на каторжного.

– Этого бродягу отведите в терновку!
– ткнул он костылем в беглого.

С лица каторжного, как шелуха, спала беззаботность. Он пригорбился, поклонился хозяину:

– Да я ж не сбегу!

– Ты мне тут поговори, - насупился Никита.
– А дорогой кто дерзкие речи держал перед Демидовым? Так! За проворливость, удачу - хвалю тебя, беглый, а за дерзость перед хозяином - высеку, благо день ныне правежный...

Бродяга воровато огляделся: кругом горы, гудит смоляной лес, на плотине и у домен копошится народ. "Куда тут убегишь? Эх, и влопался!" - почесал затылок каторжный. Перед ним стоял приказчик - крепкий бородатый дядька. Глаза у приказчика бесстыжие и властные; умеет заводчик подбирать под стать себе людей. Приказчик сгреб бродягу за ворот, затрещала ветхая одежонка.

– Ну, пошли, беспутный!

Сопротивляться было бесполезно; бродяга шел покорно, уныло повесив голову. Караульный инвалид распахнул в заплоте калитку, и шатуна втолкнули в узкий дворик, обнесенный островерхим тыном.

В терновке - тесной, грязной избе - на полу валялись мужики. Пол местами полит кровью: знать, кого-то били батожьем. В углу с рогаткой на шее сидел тщедушный старик; рядом прикорнул к стенке прикованный цепью бравый парень. Он злыми глазами поглядел на беглого и спросил:

– По роже - разбойник; где поймали, каторжный?

– Где был - там нет, где ходил - там след, - скороговоркой ответил бродяга.

– Ишь ты, говорун-сорока, - засмеялся парень.
– Погоди, ужотко Демидов своротит скулы, не то запоешь...

В углу застонал колодник. Старик кивнул в его сторону:

– Ишь, сатана-приказчик отпотчевал. Человек приписной, свое отработал, на пашню тронулся, а его цап-царап... Теперь на правеж...

Старик шевельнулся, запустил руку в бороду; что-то цапнул:

– Оно так-то. Батоги на то и созданы, чтоб бога да господ не забыли... У, черти, живого заедят!..

Щука заметил, как по стенке терновки нахальными стайками ползали клопы...

В оконный проруб, захваченный толстой решеткой, дул ветер; под низким потолком хлопотал паук. В избе густо пахло потом. Варнак повел носом и чихнул:

– Ну и жизня!..

Никита Демидов прошел в контору и стал сверять записи. Приказчик, заложив за спину руки, стоял тут же, не шевелился. Сухое лицо его подергивалось, веки моргали; много видал этот человек, но не сказывал. Записи Никита Демидов нашел в порядке, остался доволен и попросил есть. Конторский стол покрыли скатертью, подали горячие щи и ковригу хлеба. Демидов поставил костыль в угол, стал лицом к иконе и положил поклон в землю.

Ел хозяин не спеша, молча...

Той порой на заводской площади шла подготовка к правежу. Еще третьего дня по наказу заводского управителя нарезали лозовые вицы; чтобы не ссохлись они, их держали в бадье с водой. Пока хозяин хлебал щи, на площади перед заводской конторой поставили козлы; возле них расхаживал заводской кат с плетью...

Из конторы на крыльцо вынесли кресло; из терновки пригнали угрюмых мужиков; среди них стоял, опустив голову в землю, каторжный Щука.

Демидов вышел на крыльцо; на его лице от горячих щей выступил пот. Хозяин степенно стал спускаться с высокого крыльца. Выставленные на правеж мужики сняли шапки и поклонились. Голова Демидова не шелохнулась, на лице не дрогнул ни один мускул.

Он уселся в кресло и с довольным видом оглядел провинившихся. Кругом понуро стояли согнанные заводские и бабы с ребятами...

Кат выхватил из толпы правежных "приписного"; у косоглазого мужичонки были сворочены скулы, разорван в углу рот, на щеках засохла кровь. "Ишь разделали", - подумал Никита и, насупившись, строго спросил крестьянина:

– Пошто бегал?

Приписной шевельнулся:

– Я свое отработал, и к дому пора. Покосы, хозяин...

– Так, - огладил бороду Демидов и сощурил глаза.
– Эй, Егорка, - махнул он приказчику, - дай-ка сюда запись.

Приказчик подал листок углепоставщика; Демидов приказал прочесть. Юркий канцелярист в потертом кафтане прочел дребезжащим голосом:

– "Федор Савельев, годов пятьдесят четыре. Имат женку и трое малолетних робят; оклад - восемьдесят коробов уголья. Долгу за ем числится за прошлое, тысяча семьсот восьмое лето двадцать два рубля девяносто две копейки; уплачено долгу осьмнадцать рублей семьдесят одна с четвертью копейка. Остатный долг надлежит отработать".

– Вон оно как! А ты говоришь - отработал!
– сердито уставился в приписного Никита.