Чтение онлайн

Сокол, опустив на грудь голову, молчал.

Пленных при возвратившемся войске не было. Никита удивился:

– Неужто ты, воевода, всех перевешал?

– По домам распустил, опасно народишко ноне забижать.

– Эх, жалость-то какая!
– сердито сказал Демидов.
– Ты подумай только, сколь рабочих рук отпустил.

Воевода на это ничего не ответил.

15

Невьянск все еще находился в осаде. Акинфий Демидов отсиживался за деревянными стенами. От бати не было слухов. Наступила затяжная уральская весна; надо было сплавлять по Чусовой воинские припасы, а по лесам углежоги - приписные крестьяне, - побросав работу, поразбежались по деревням.

Никита Демидов, не глядя на распутицу, добрался до Белебея, а дальше дорогу преградили незамиренные башкиры. Демидов томился в безделье.

По указу царя разрешено было собраться вольнице, которая за добычу прошла бы огнем и мечом непокорные места.

Стольник Иван Бахметьев выбыл в калмыцкие улусы, подкупил одного из водителей калмыков, тайшу Аюку, поднять их и идти на усмирение Башкирии. Узнав от перебежчиков, что уфимские башкирские батыри помышляют о соединении с казахами, Бахметьев с калмыцкой конницей немедля перешел реку Яик и устремился в неспокойные деревни.

Установилась весна, дороги подсохли, восставшие башкирские отряды укрывались в лесистых местах, среди гор и болот.

Калмыки настигали непокорных, рубили. Деревни пылали; за калмыцкой конницей гнали табуны пленных коней, стада захваченного скота; скрипели обозы с отобранным по деревням скарбом. Под Уфой Бахметьев взял в плен сына восставшего муллы Измаила.

Видя, что сопротивление бесполезно, сам мулла Измаил и батыри приехали с повинной к Бахметьеву и клялись утихомирить народ. Мулла со слезами на глазах целовал коран и просил замирения...

Никита Демидов вслед за калмыцкой конницей торопился в Невьянск...

На сибирской дороге он заночевал в глухом умете [постоялом дворе]. В грязной избе на лавке и на полатях, а то просто на полу отдыхало много народу. Бородатые люди недружелюбно поглядывали на Демидова.

Стояла темная, беззвездная ночь. В горнице потрескивала лучина; перед ней сидел старик и ковырял лапоть. Два молодых мужика свесили с полатей лохматые головы, внимательно слушая деда. Раздавался храп усталых, измученных дальней дорогой людей. Заводчик покосился на спящих.

"Осподи, твоя воля, должно быть все беглые да каторжные, - с опаской подумал он.
– Ноне все заворуи разбеглись по дорогам..."

Никита скинул простой мужицкий армяк и полез на полати.

– Подвиньтесь, братцы, дайте местечко дорожному человеку.

– Да ты кто такой, цыган?
– поднял лохматую голову мужик.
– Отколь тебя черт несет?

Демидов поскреб плешь, пожаловался:

– Утекаю из-под Казани, а чего - сам знаешь...

Ночлежники потеснились, дали Никите место. Демидов покряхтел. "Эх бы, в баньку!" - тоскливо подумал он и попробовал уснуть.

Старик говорил ровным голосом; заводчик невольно прислушался к его мерной речи.

– Есть-таки молитовки, да известны они только удальцам одним...

Лохматый мужик откликнулся густым басом:

– Э, дед, нет такой молитовки. Не развернешь каменны стены!

Старик жарко перебил:

– Ой, мил-друг, есть такой наговор-молитовка. Удалец-то наш, Сокол, таку молитовку знат. Ты чуешь?

– Чую...

Демидов закашлялся, повернулся на бок, навострил уши. Дед продолжал:

– На Нейве-реке свирепы и кровожадны Демиды-заводчики. Слышь-ко, сотни людей засекли до смерти. Одного и боялись Сеньку Сокола, помету за народ он вел [мстил], а поймать нельзя. Слово наговорное да заветное он имел. Раз, слышь-ко, его в лесу накрыли, заковали в железа да в каменный подвал кинули.

– И что же?
– не утерпел Никита, поднял голову, глаза его сверкали.

– А то ж, наутро, слышь-ко, нашли в узилище кандалы да шапку, а решетка в окне выворочена.

– Их ты!
– засиял мужик.
– А молитовка при чем? Тут - сила!

Над избой ударил и раскатился гром; стены задрожали. Демидов сердито крикнул старику:

– Брешешь, дед; не могло этого быть!

– А ты, цыган, слушай, да помалкивай.
– Мужик присел на полатях; был он жилист и широкоплеч, лицо скуластое.
– Говори дале, дед.

Бычий пузырь в окне позеленел: на дворе полыхнула молния; опять ударил и раскатился гром. По крыше зачастил дождь...

– Гроза! Ох, господи!
– Старик перекрестился.
– Ну, слушай дале. Сокол храбер и пригож, он молодую бабу у Демида уволок. Слюбились...

У Никиты заклокотало на сердце. Еле удержал себя.

– Ну и залютовал тут Демид, - продолжал дед, - не приведи бог, народу тыщи согнал, облаву на Сокола затеял. Две недели шарили по лесам да по горам, народишко изголодался, не спали ночей. Хозяин с лица спал, одичал. Волосье на голове повылезло, вроде как у тебя, цыган, а в бороде побелело снегом.

– Ну и что ж?
– не утерпев, спросил Демидов.

– А то: опять не нашли. На завод вернулись ни с чем, а там пожар: головешки да дымок. Вон как!

Никита сухо кашлянул и, сдерживая дрожь в голосе, сказал:

– Лих был молодец, да попал ноне.

Старик присвистнул, отложил лапоть:

– Их, мил-друг, вспомнил-вспохватился! Да Соколик-то наш убег!

– Не может того быть!
– В горле Никиты пересохло.

– А ты погоди, не заскакивай, цыган, - перебил мужик.
– Досказывай, дед.

Старик оправил лучину.

– А что досказывать? Вот еще что случилось. Предали-то тарханы Сеньку да Султанку, дружка его. Слышь-ко, поймали да в каменный мешок посадили. Тутко и окошечка вовсе не было. Он ослабел и попросил напиться, и подают ему ковш с водой. Сокол перекрестился, нырнул в воду и - поминай как звали. А вынырнул он, слышь-ко, уже версты на три ниже завода из речки да скрылся в горах. Вон как!

– Молодец!
– тряхнул головой мужик.
– Гоже! Так и не поймали?

– Поймай! Воевода войско стребовал. Стража три дня по лесу плутала, ночью их, слышь-ко, леший напугал... Так и не нашли...

Дед замолчал; сердце Демидова тревожно билось. Над уметом гремела гроза, шумел ливень...

Никита уткнулся носом в армяк, сделал вид, что уснул. А мысли тревожили.

"Сказку дед баил, сказку, - утешал он себя.
– Тому не сбыться, чтобы человек из каменного мешка сбежал..."