Чтение онлайн

Подобным образом социальный капитал воспринимается как в высшей степени полезный для демократии, особенно в контексте транзита. Все типы сетей потенциально могут способствовать развитию гражданских установок и поведения, все типы взаимодействия вне ближайшего круга семьи и друзей способствуют возникновению установок доверия и согласия. Вера в позитивное влияние социального капитала и гражданского общества на новые демократии заставила ученых и практиков полагать, что слабость гражданского общества и низкие уровни социального капитала до начала перехода чрезвычайно затрудняют демократическую консолидацию. В результате инвестирование в социальный капитал и создание межличностного доверия для продвижения демократии и рыночной экономики в мире стало одной из наиболее популярных стратегий, применяющихся такими международными институтами, как Всемирный банк и МВФ [565] .

Значение функций гражданского общества и социального капитала, как отмечалось выше, изменяется в зависимости от социального и политического контекста. Наблюдение за тем, как в странах, претерпевающих переход к демократии или консолидацию нового демократического режима, создаются и используются социальный капитал и гражданское общество, позволяет отметить несколько парадоксов, подчеркивающих, что между двумя этими концептами, с одной стороны, и демократией – с другой, нет такой прямой связи, какой можно было бы ожидать.

По иронии судьбы, явная взаимосвязь типа и силы гражданского активизма в период до транзита и силы гражданского общества и социального капитала впоследствии, или в более общем смысле, – успешности демократизации – отсутствует. Хотя было бы логичным ожидать наличия прямой связи между уровнем социального плюрализма и мобилизации граждан в период до транзита и уровнем и качеством гражданского общества и социального капитала в новой демократии, на самом деле эта связь не настолько сильна. Бразилию и Польшу часто приводят в качестве примеров стран, в которых до начала транзита возникли обширные и энергичные сети гражданского активизма, но которые столкнулись с серьезными препятствиями на пути создания гражданского общества в условиях либеральной демократии. В то же время Испания успешно прошла процесс демократизации, несмотря на слабое гражданское общество до и после транзита [566] . Демократизация в Африке также во многих случаях начиналась в результате массовых гражданских действий, хотя после перехода даже те государства, которые стали демократиями (такие как Бенин, Малави, Южная Африка и Замбия), как известно, страдают от низкого уровня гражданского и политического участия [567] . Поэтому теоретические модели наличия или отсутствия гражданского общества в процессе транзита и успех демократизации не согласуются с кросснациональными данными о взаимосвязи социального капитала и гражданского общества, с одной стороны, и демократии – с другой.

Сила гражданского активизма в период перед началом транзита может затем, по иронии судьбы, стать его слабой стороной. Высокий уровень мобилизации на борьбу с авторитарным или тоталитарным режимом может быть важен в начале процесса транзита или для демонстрации поддержки либерализации, возглавляемой элитами, однако этот тип гражданского участия не является достаточным для развития стабильных демократических установок и партиципаторного поведения при новом, демократическом порядке. Ряд авторов представляет протестную деятельность как специфичный вариант «бунтующего» гражданского общества [568] , но другие подчеркивают ее дисфункциональность в контексте нового, нестабильного режима [569] . Протестная активность плохо соотносится с процессом консультаций и обратной связи, необходимым для повышения отзывчивости и прозрачности политических институтов. Если только хотя бы часть массовых движений не начнет развиваться в направлении более конвенционального типа участия, или же конвенциональные модели участия не возникнут на стадии консолидации демократического процесса, протестные движения будут скорее дестабилизировать политическую ситуацию, чем способствовать ее улучшению [570] .

Даже в контексте стабильных демократий причинно-следственная связь между социальным капиталом и институциональным окружением не ясна, а в случае новых демократий этот вопрос еще более сложен. Для консолидации демократии необходим определенный уровень гражданского активизма и социальной связанности (social connectedness), но и определенный уровень плюрализма – также необходимое предварительное условие формирования паутины волонтерских групп и ассоциаций. Считается, что выживание новой демократии опирается на массовые установки и предрасположенности, составляющие политическую культуру [571] . В то же время недемократические режимы формируют условия, при которых межличностные отношения атрофируются, что оставляет демократизирующимся обществам наследие недоверия [572] . Если исходить из предположения о высокой устойчивости культурных характеристик, новые демократии, как представляется, обречены на провал по причине недостатка у населения необходимых предпосылок, связанных с установками. Однако это совершенно неверно с эмпирической точки зрения: демократии возникали и стабилизировались в странах, в которых до транзита было очень слабое гражданское общество и очень низкие уровни доверия и взаимности (например, Мексика, Чили, Испания или более поздние примеры – Румыния и Болгария).

Анализируя связь между социальным капиталом (членством в ассоциациях и межличностным доверием) и демократией, Памела Пакстон [573] эмпирически доказала обоюдность связи между гражданскими установками, поведением и демократическим управлением. Другие исследователи обнаружили, что формирование доверия и связанных с ним установок так же вероятно в недемократических условиях, как и в условиях демократии. В частности, опыт стран Центральной и Восточной Европы свидетельствует о том, что доверие и неформальные связи являются важнейшими условиями выживания в ситуации экономического дефицита и непредсказуемости политики [574] . Также существуют исследования, в которых представлены доказательства существования причинно-следственной связи, направленной от демократического и экономического контекста к массовым установкам, а не наоборот [575] . В целом существует значительный объем исследований, продвигающих идею о наличии связи, направленной от демократии к социальному капиталу и гражданскому обществу, как и исследования, в которых выдвигается идея о противоположном направлении зависимости, при этом сторонники обоих подходов твердо придерживаются своих позиций.

До этого момента мы анализировали наиболее желательные характеристики социального капитала и гражданского общества, которые важны для инициирования демократизации и консолидации демократии. Однако представляется, что не все формы ассоциаций и сетей одинаково совместимы с демократией. Во-первых, следуя недавно введенному разделению сетей на «соединяющие» (bridging) и «связующие» (bonding) [576] , где первые объединяют людей из разных групп/с разным происхождением, а вторые – формируют внутригрупповую структуру, следует отметить, что все формы «трайбализма», этнической или религиозной лояльности представляют собой устойчивые связующие отношения. Считается, что ассоциации и группы этого типа в целом несовместимы с принципами либеральной демократии [577] . Они поощряют патронаж и коррупцию, уменьшают плюрализм и равенство [578] . Движения и группы, опирающиеся преимущественно на связующие взаимоотношения (например, религиозные группы), которые при недемократическом режиме могли способствовать высокому уровню мобилизации, направленной на либерализацию и демократизацию, после трансформации, вероятно, станут скорее не стабилизирующей, а подрывающей новый порядок силой [579] .

Таким образом, сильное гражданское общество не обязательно подразумевает сильную демократию. Классическим примером этого парадокса является Веймарская республика, где сильное гражданское общество привело к возникновению нацистского режима [580] . Не настолько экстремальны, но все же достаточно драматичны недавние примеры государств Латинской Америки (Эквадор, Венесуэла, Гватемала и Боливия), в которых попытки свержения демократического режима или возвращения авторитарных лидеров связываются с наличием мощных массовых сил [581] . Эти наблюдения дополняются недавними открытиями, свидетельствующими о том, что добровольные ассоциации не способствуют созданию демократической политической культуры. Они только отражают доминирующие «культурные признаки» времени, поэтому любые изъяны в либеральных ценностях и демократических предпочтениях, вероятно, найдут отражение и многократно повторятся в самом характере гражданского общества и его деятельности [582] .

Другие сети лояльности, не основанные на этническом признаке, также могут быть разрушительными для новых демократий. Например, номенклатурные сети в Центральной и Восточной Европе часто подвергаются обвинениям в том, что они тормозят политические и экономические реформы из-за смешивания частных и общественных интересов, искажения циркуляции ресурсов, ограничения доступа к информации, злоупотребления законом и в целом действий, направленных на захват государства (capturing the state). На дескриптивном уровне номенклатурные сети очень хороший пример использования неформальных социальных связей как ресурса для извлечения экономической выгоды в пользу индивидов или даже групп. Хотя в силу привилегированных позиций членов сети в социальной и экономической структуре власть этих сетей, вероятно, станет серьезным бременем для нового государства, пока их действиям будет способствовать неопределенность переходного периода [583] .