Чтение онлайн

Парадоксально, но те самые движения, заново пробудившие интерес к гражданскому обществу и его роли в современной демократии, подобно движениям за независимость, которые привели к трансформациям в Центральной и Восточной Европе, сейчас скорее воспринимаются как ксенофобские, националистические и популистские. Движения за независимость, мобилизовавшие граждан для борьбы за свободу, теряют свое влияние, как только свобода появляется. Их популярность, основанная на требовании свободы самовыражения конкретных национальных идентичностей, ослабевает, как только достигаются условия для политического плюрализма. Если они решают продолжать борьбу для привлечения последователей на основе своей первоначальной цели, они, вероятно, будут восприниматься теперь как антидемократические, дестабилизирующие элементы общества. Лучшими примерами здесь являются националистические движения в посткоммунистической Европе (например, в Словакии, Боснии), которые в силу выступлений против коммунистического режима были частью созидательного гражданского общества и за использование тех же призывов в противостоянии новому демократическому государству были исключены из него [584] .

Многое было сказано о различных типах сетей и установок, сопутствующих им, а также об их значении для возникновения и консолидации демократии. Однако эта дискуссия отличается сильной предвзятостью в пользу моделей взаимоотношений общества и государства, появившихся в западных либеральных демократиях и включающих присущую Западу классовую структуру с акцентом на либеральных ценностях. Модели транзита во всем мире и их результаты анализируются сквозь призму западной науки и международных институтов. Ученые, занимающиеся политическими и социальными изменениями в Африке и Азии, часто указывают на ограниченность сравнительных исследований транзитов. Они подчеркивают, что западная модель либеральной демократии, продвигаемая западными обществами совместно с международными институтами, такими как МВФ или Агентство США по международному развитию (USAID), не соответствует социальным, политическим и экономическим реалиям стран Африки или Азии. В особенности отношения между государством и гражданским обществом и определения этих двух терминов в контекстах африканских и азиатских стран значительно отличаются от известной «гегелевской традиции». Религиозная традиция конфуцианства формирует базис взаимоотношений индивидов и их отношений с государством в Азии, отличный от индивидуалистских моделей в западных обществах. Докапиталистические, персоналистские социальные и экономические отношения, преобладающие в Африке, бросают серьезный вызов моделям отношений между обществом и государством, укорененным в корпоратистской традиции Запада [585] .

Другим примером такого рода ограниченной применимости западных парадигм к анализу социальных феноменов за пределами контекста Запада являются посткоммунистические страны Центральной и Восточной Европы. Серьезная слабость формального активизма в группах и ассоциациях сочетается с наличием очень прочных межличностных сетей, пусть и не играющих значительной политической роли, но обладающих большими социальными и экономическими возможностями [586] . Эти сети – прямое наследие коммунизма, когда они были ключевым ресурсом, используемым, чтобы «решать вопросы» [587] .

Недостаток понимания специфики социальных отношений в различных регионах мира скрывает их взаимосвязь с политическими институтами, и в частности с демократией. Это наблюдение уместно и вне сугубо академического дискурса: один из главных путей продвижения демократии международным сообществом – инвестирование ресурсов в построение сильного гражданского общества. Тем не менее исследования показывают, что средства, потраченные на укрепление демократии через продвижение либеральных ценностей и гражданского общества, не гарантируют выживания демократии. Организации, получающие большие объемы иностранной помощи, прекращают деятельность, когда объемы этой помощи снижаются, по двум причинам: они непрочно закрепились в местном сообществе и они фокусируются на вопросах и деятельности, волнующих доноров, но необязательно наиболее существенных и полезных для обществ, частью которых они являются [588] .

В первой части главы была повторно рассмотрена давно сложившаяся взаимосвязь гражданских установок, поведения и демократии. Помимо обсуждения функциональных возможностей гражданского общества и социального капитала в отношении инициирования и консолидации демократии, внимание было уделено конкретным упущениям в объяснениях, предлагаемых теориями социального капитала и гражданского общества. Общий вывод, таким образом, должен заключаться в том, что взаимосвязь социального капитала и гражданского общества, с одной стороны, и демократии – с другой, не настолько прямая, как утверждалось ранее.

Во-первых, мы привели доводы о том, что хотя волонтерские ассоциации и выполняемые ими функции могут способствовать демократизации и демократической консолидации, они не являются ни достаточным, ни необходимым условием построения демократии. Действительно, в период до начала транзита они могут внести вклад в создание и распространение либеральных ценностей и установок среди населения, подготовить граждан к партиципаторному поведению и создать возможности для выражения массовой поддержки политических изменений и оппозиционных элит, которые их продвигают. Также верно и то, что в дальнейшем гражданское общество и низовые организации выступают как консультационная сфера, способствующая подотчетности в выработке политических курсов в новых демократиях. Они продвигают самоуправление и гражданское мировоззрение, помогают улучшать стандарты институциональной подотчетности и прозрачности. Польза от их деятельности выходит за пределы политической сферы и достигает рынка. Там, где индивиды действуют на основе предположения, что другие индивиды заслуживают доверия и хотят сотрудничать, более вероятно то, что будут иметь место формальный и неформальный экономические обмены, с меньшими трансакционными издержками, требующие, таким образом, меньше формальных ресурсов и меньшую необходимость институционального вмешательства.

Вместе с тем в большинстве случаев процессы демократизации возглавляют элиты, и эти процессы основаны на пактах элит, а в большинстве недемократических режимов даже не допускается возможность появления хотя бы ограниченного гражданского общества. Его место тогда занимают протестные движения и движения за независимость, но их полезность для построения плюралистического, либерального общества и партиципаторной гражданской культуры также ставится под сомнение. Эмпирические наблюдения за гражданским обществом (или в форме добровольных организаций, или социальных движений) во время демократизации в разных странах мира наводит на мысль об отсутствии значимой связи между силой гражданского общества и социальным капиталом до и после транзита. Помимо этого сила гражданского общества может благоприятствовать качеству институтов, но она также способна и дестабилизировать новые демократические институты.

Во-вторых, мы утверждали, что существует ряд «темных сторон» социального капитала и гражданского общества, которые обычно игнорируются при обсуждении полезности этих концептов для демократии и рыночной экономики. Мы указали на потенциальную угрозу прочных связей и внутригрупповой лояльности для развития плюрализма и равенства. Элитные сети лояльности, хотя и функциональные с точки зрения политических и экономических интересов участников, – также одно из основных препятствий, тормозящих политические и экономические реформы.

Наконец, мы предложили аргументы в пользу ограниченной применимости концептов социального капитала и гражданского общества для исследователей транзитов и практиков, поддерживающих процессы демократизации с помощью грантов и программ. Гражданское общество, даже если оно понимается расширительно и включает протестные движения с целью объяснить особенности транзитов третьей волны демократизации, не является универсальным аналитическим или политическим инструментом. Оно подразумевает наличие социальной структуры западного типа, четкое разграничение общества и государства, корпоратистский стиль управления, а также предпочтение населением либеральных ценностей и свободы самовыражения. По причинам культурного и экономического характера эти допущения скорее неверны для большинства незападных обществ, что делает классическую модель гражданского общества трудносовместимой с политическими и экономическими реалиями азиатских и африканских обществ.

Привлекательность гражданского общества и социального капитала во многом основана на их полезности для обеспечения качества институтов как в политике, так и в экономике. В настоящей главе мы утверждали, что концепты гражданского общества и социального капитала могут оставаться полезными, только если применяются корректно и с учетом контекста.

Вопросы

1. Что такое гражданское общество и социальный капитал?

2. Какие два типа гражданского общества существуют? Откуда они происходят? Каково их отношение с государством?