Чтение онлайн

Вторая модель, преемственность партий, относится к тем партиям, которые существовали, были активны и напрямую идентифицировались с предшествующим недемократическим, зачастую мобилизационным [714] , режимом. В течение периода изменений эти партии смогли адаптироваться к новым условиям и полностью подстроиться под демократические механизмы. В этом случае преемственность относится не только к партийной элите, будь то даже элита среднего уровня, но также и к людям, которые были связаны с недемократическими массовыми партиями как рядовые участники. В период авторитарного режима комбинация идеологии, клиентелизма и механизмов подавления являлась основой таких асимметричных отношений [715] . В новых реалиях демократии такие отношения хотя и пережили глубокую трансформацию ввиду исчезновения подавления и идеологии, продолжили свое существование и дополнились личными связями, особенно в малых городах и деревнях. Эта модель изменений характеризуется низким уровнем насилия или его отсутствием, низким уровнем участия в различных сферах, появлением классовых расколов как главной линии общественного конфликта, трудностями в достижении базового соглашения, а также определенным конституционным дизайном. Некоторые транзиты в Центральной и Восточной Европе отметились трансформацией коммунистических партий в демократические левые партии, которые, изменив имя, во многих отношениях придерживались старых принципов. Самая высокая степень преемственности партий в первые годы демократии наблюдалась в Венгрии и Литве, довольно высокая – в Румынии, Словакии и Словении, и просто высокая – в Болгарии, Эстонии и Польше [716] [717] .

Альтернативный сценарий заключается в разрыве преемственности элит и партий. В этом случае кризис и крах недемократического режима приводят к исчезновению акторов, поддерживавших режим. Конечно, такой разрыв преемственности является результатом какого-то (внешнего) шока, вызванного, например, войной или поражением от колонии с последующим обретением ею независимости. Такая модель характеризуется очень масштабной перетряской политической элиты, отсутствием демократического опыта у страны, испытывающей транзит, немобилизационной природой предшествующего режима. Насилие, сравнительно высокая степень участия, более выраженное структурирование политической жизни по линиям ключевых расколов и формализованное базовое соглашение являются или могут быть дополнительными характеристиками этой модели. Чтобы привести удачные примеры такой модели, мы должны обратиться к процессам демократизации, последовавшим за Второй мировой войной, особенно в Японии, Италии и Германии (которая, как мы помним, была поделена на две части и позже разделена Берлинской стеной), а также в Польше и Чехии, Аргентине и Южной Африке.

Кроме того, в такой сложной области, с какой мы сейчас имеем дело, невозможно обнаружить вышеописанные модели в чистом виде. Если эти модели вообще прослеживаются, то они являются скорее доминирующими или квазидоминирующими. Говоря подробнее, преемственность старых элит всегда дополняется вовлечением новых демократических элит, которые в период авторитаризма были либо частью оппозиции, либо в изгнании. В Испании, которую можно считать лучшим примером преемственности элит, во время транзита и установления демократии ключевую роль сыграли социалисты и коммунисты. То же самое касается большинства других случаев транзита в Центральной и Восточной Европе, когда речь идет о модели «преемственности партий»: такого рода сценарии также не проявляются в чистом виде. Можно было бы предположить, что третья модель, а именно разрыв преемственности, могла бы встречаться в чистом виде. Однако это не так. Если мы рассмотрим давние кейсы демократизации Германии, Италии и Японии или намного более свежий случай Португалии, когда в этой стране произошел сначала военный переворот (апрель 1974 г.), а потом «революция гвоздик» [718] , мы увидим, что старая элита и старые политические отношения частично возвращаются и возрождаются. Это может происходить не на ранних стадиях транзита, но сам факт возвращения трудно оспаривать.

Нашей целью было предложить модели, которые концентрировались бы на роли партийных элит и самих партий. Однако, с одной стороны, некоторые дополнительные факторы обеспечивают необходимый контекст для возникновения структурированной партийной системы и партий как таковых, а с другой стороны, роль партий как акторов является ключевой характеристикой транзитов. Говоря точнее, модель преемственности элит возможна в государстве с довольно развитой бюрократией и судебной системой, которые адаптируются к новым условиям, чтобы уже в них выполнять свои функции; преемственность партий может иметь место в том случае, когда базовые модели общественно-политических отношений остаются прежними и память людей о прошлом режиме еще сохраняется, иначе такая преемственность скорее поверхностна, чем реальна. Наконец, разрыв преемственности элит и партий вероятен в том случае, когда имеют место переломные изменения, формирующие контекст демократического транзита. В случаях моделей преемственности элит или партий транзит и установление демократии протекают непрерывно и достаточно плавно, и тогда вопрос заключается в том, как может быть точно определена и охарактеризована эта непрерывность; то же касается и третьей модели. На основе представленных в предыдущем разделе свидетельств в пользу важнейшей роли партий в демократии мы можем утверждать, что эти же акторы являются ключевыми игроками и в период изменений.

До сих пор мы рассматривали институциональный контекст только внутри страны. Но в наиболее поздних транзитах международный контекст становился все более значимым [719] . Следовательно, роль некоторых международных акторов, например, действующих в других странах политических партий, европейских и неевропейских правительств (например, США), международных организаций (ООН, Всемирный банк, ЕС, Совет Европы, ОБСЕ) становится все более значимой в определении модели транзита и во взаимодействии с теми внутренними акторами, которые выступают за демократические изменения. Международные агенты часто кооперируются между собой, как, например, ЕС и Совет Европы, хотя другие акторы нередко воздерживаются от этого – к примеру, ЕС и США. Все это важно потому, что, хотя начало, развитие и успешный исход демократического транзита могут объясняться ролью международных акторов, первые две модели, основанные на преемственности элит и партий, с необходимостью определяются внутриполитическими факторами. Однако третья модель (модель разрыва преемственности), характерной чертой которой является какое-то переломное событие, может порождаться сильным влиянием внешних акторов.

Проведенный выше анализ, раскрывающий содержание трех моделей транзита, может маскировать и игнорировать огромные различия между кейсами, которые мы ассоциируем с одной и той же чистой или даже смешанной моделью. Таким образом, возникает еще одна задача – выделение главных факторов, значимых для понимания роли партийной элиты в транзите и в установлении демократии, причем эти факторы должны выходить за рамки выдвинутых ранее общих моделей. Хотя обязательно должны отставить в сторону, если и вовсе не исключить, любые отсылки к детерминизму, некоторые факторы при более детальном рассмотрении транзитов кажутся достаточно релевантными. Они представлены на рис. 14.2, в котором указываются наиболее значимые объясняющие переменные.

Согласно рисунку, существует по меньшей мере семь наборов различных переменных, объясняющих смену режима на демократию. Они включают: институциональные и, в более широком смысле, политические традиции страны (например, существование монархии, история внутренних конфликтов, колониальное правление); существование в прошлом массовой политики и партий, которые были активны ранее и которые можно возродить в новых условиях; тип предшествующего авторитарного режима, включающего или исключающего мобилизацию населения (см. выше); длительность существования режима – в случае давно утраченной памяти о прошлом шансы возродить старые связи становятся все более призрачными; причины распада или кризиса предшествующего недемократического режима (например, экономическая несостоятельность, характеризовавшая группу стран Центральной и Восточной Европы, в которых, однако, заметную роль играл имитационный или, лучше, демонстрационный эффект); раскол внутри предшествующей недемократической коалиции, как, например, в Южной Европе или некоторых латиноамериканских странах; внешнее вмешательство, как в уже упоминавшихся случаях демократизации после Второй мировой войны; наконец, существование и степень организованности партийной оппозиции.

Рис. 14.2. Основные факторы, влияющие на роль партий в демократическом транзите и установлении демократии

Что касается последнего фактора, то здравый смысл подсказывает следующую гипотезу: если во время кризиса недемократического режима существует хорошо организованная демократическая оппозиция, такая позиция будет играть важную роль в период транзита. Следовательно, ожидаемой моделью в этом случае является разрыв преемственности элит или партий. Однако здравый смысл не находит эмпирической поддержки – вплоть до того, что два примера с относительно хорошо организованной и укорененной оппозицией (Испания и Чили) также являются и примерами модели преемственности элит. Не вдаваясь без необходимости в подробности, отметим, что главным объяснением этому парадоксу служит сочетание острейшего конфликта в прошлом, процесс научения и приспособления и сознательно умеренные решения оппозиции, предоставившие пространство для маневра находившимся у власти акторам, которые в итоге сделали выбор в пользу демократии, хоть и под скрытым давлением оппозиции.

В некотором смысле, в этом сценарии ничто не происходит так, как можно было бы ожидать, поскольку память о прошлом глубоко воздействует на поведение всех важных акторов: сильная оппозиция, способная мобилизовать тысячи людей, решает не вступать в открытый конфликт, часть авторитарной элиты играет ключевую роль в транзите благодаря решению возглавить процесс изменений, а оппозиция соглашается на это, несмотря на то что такое согласие предполагает преемственность институтов.

Этот анализ факторов, значимых для перехода к демократии, подводит нас к последнему вопросу этого раздела: являются ли в конечном счете партийные элиты и связанные с ними организации действительно значимыми в процессах транзита? Создается все более отчетливое впечатление, что недоверие людей к элитам и недостаток веры в них становятся органической частью восприятия этих ключевых акторов – так часто вступающих в конфликт между собой, склонных к внутренним расколам и неспособных решить серьезные проблемы, возникающие в переходный период и позже. Более того, некоторые авторы считают [720] , что партии утратили лидирующие позиции в деле представительства и агрегации интересов, что является одной из их основных функций (см. выше). Отметим также, что Донателла делла Порта и Федерико М. Росси (cм. гл. 12 наст. изд.) более подробно анализируют роль движений в период транзита.

По этому вопросу стоит рассмотреть два тезиса. Первый заключается в том, что наличие и видная роль массовых движений делают весьма заметный вклад в дестабилизацию недемократического режима и углубление его кризиса, как то показывают демонстрации и стачки, проведенные в последние годы кризиса авторитаризма и до начала транзита в Испании, Греции, Бразилии, Чили и Перу. Второй тезис говорит о том, что если в период транзита и позже имело место массовое участие и мобилизация с применением насилия или без такового, то наряду с партиями заметную роль играли другие акторы. Однако в целом, в то время как массовые движения были важным явлением в некоторых транзитах в Центральной и Восточной Европе и Латинской Америке, особенно в Бразилии, Аргентине и Боливии, во всех рассмотренных кейсах роль партийных элит оставалась ключевой. Если мы попытаемся найти пример значимой партийной организации самой по себе, то окажемся почти обречены на неудачу, но стоит начать рассматривать массовое движение как «орудие» политического лидера или небольшой группы лидеров, использующих его с целью изменить политическую ситуацию, как мы обнаружим несколько примеров, первый из которых будет характеризоваться моделью разрыва преемственности (см. выше). В некоторых случаях, особенно в прошлом, организации появлялись только на финальной стадии транзита и оформлялись в период последующей консолидации демократии. Однако в период самого транзита и установления демократии на авансцене находятся именно партийные элиты, хотя их действия могут быть дополнены открытым вмешательством и поддержкой членов партии и симпатизантов. Массы находятся в тени и представляют скрытую угрозу: они готовы активизироваться, если элиты окажутся не в состоянии достичь своих целей. В то же время эти самые элиты прилагают серьезные усилия, чтобы держать массы и особенно радикальные движения вдали от политической арены, поскольку они опасаются, что не смогут контролировать эти движения, как только те начнут действовать. Именно эта сложная взаимосвязь разных факторов изменений и разных ролей масс и элит, их восприятий друг друга позволяет понять, почему дискуссии о ролях акторов, отличных от партий, привели к появлению противоположных мнений.

При анализе процесса консолидации демократии прежде всего надо установить, действительно ли такой процесс имеет место. Ответ на этот вопрос не так очевиден, как ответ на подобный вопрос в отношении транзитов, потому что во время последних случается несколько достаточно драматичных событий. С нашей точки зрения, делающей акцент на партиях, нужно подробно рассмотреть три явления: стабилизацию электорального поведения, возникновение воспроизводимых паттернов партийной конкуренции и стабилизацию лидерства. Именно эти явления рисуют точную картину упорядочивания отношений между партиями и гражданским обществом, что является ключевым элементом всего процесса демократической консолидации.