Чтение онлайн

В целом четыре описанных выше закрепляющих механизма идентифицированы на основе изучения кейсов Южной Европы [734] и кейсов из других регионов, но на этих территориях можно найти эффекты анкеровки, проистекающие и из других источников. Например, влиятельный телеканал, популярная газета, но и надгосударственный актор, такой как Европейский союз, нормы, вытекающие из одного или более международных договоров, например, касающихся прав человека или правил ассоциации с ЕС, – все это может порождать эффект анкеровки в отношении политических элит и рядовых граждан. Хотя бы на короткое время эффект анкеровки может создать и общественное движение. Прямое участие и коллективное чувство идентичности, характерные для политических движений, тоже могут иметь мощный, пусть и временный, эффект анкеровки. Кроме того, интересный вопрос состоит в том, как в неструктурированном социальном и политической контексте со слабой или отсутствующей традицией демократических институтов даже институты управления, такие как институт главы государства или премьер-министра, могут порождать эффекты анкеровки с несколькими взаимосвязанными последствиями для процесса консолидации демократии.

Есть очевидная связь между сказанным выше и существованием более или менее заметного гражданского общества с разными видами автономных неполитических элит, а также сетей ассоциаций, включая группы интересов. Это две стороны одной медали. Более того, эмпирически зафиксировать наличие гражданского общества не особенно трудно: активные и склонные к политическому участию граждане, разные виды элит наряду с независимыми прессой и телевидением, разнообразные и более или менее организованные ассоциации, т. е. высокая склонность граждан вступать в объединения, – все это достаточно легко регистрируется эмпирически. В случае, если перечисленные элементы имеют место, отношения групп гражданского общества с партийными элитами как привратниками на входе в политическую систему будут отношениями нейтралитета, а возможно, что группы гражданского общества будут иметь даже прямой доступ к процессу принятия решений. Если же гражданское общество плохо организовано и не имеет автономных ресурсов, более вероятна ситуация доминирования.

Для прояснения связи между анкеровкой и легитимизацией необходимо сделать еще некоторые замечания. Во-первых, возможно совмещение неоптимальной исключающей легитимизации с консолидацией и сравнительно стабильной демократией. Это возможно в случае развитой демократической анкеровки. Даже в условиях сочетания исключающей легитимизации и слабо развитых демократических закрепляющих механизмов некоторая степень консолидации все равно возможна, если ограниченный суверенитет признается правящими элитами страны посредством какого-либо международного соглашения, поддерживающего демократический режим; в этом случае имеет место внешняя анкеровка.

В случае, если включающая легитимизация и широкое признание легитимности режима существуют с самого начала или если субпроцесс легитимизации развился до той степени, что настроенные против режима и нелояльные группы или партии являются или становятся незаметным и не имеющим значения меньшинством, то можно считать, что закрепляющие механизмы более не необходимы для легитимизации. Другими словами, для достижения консолидации демократии требуются тем менее мощные закрепляющие механизмы, чем шире признана легитимность демократии. Однако такие механизмы сохраняют свое значение для придания точной формы процессу консолидации, для определения характеристик существующей демократии и также – что еще важнее – для поддержания демократических институтов в случае кризиса экономического или иного происхождения.

Существует исследовательская традиция, которая рассматривает партии как главные причины расколов и глубоких конфликтов в обществе и в конечном счете как акторов, ответственных за кризисы и крушение демократии. Особенно в прошлом Европы и Латинской Америки мы можем обнаружить эмпирические основания для подобного взгляда, поскольку партии усиливали и без того глубокие общественные конфликты и, если это сопровождалось распространенными антидемократическими установками, могли привести к распаду демократического режима. В таком ракурсе рассматривается кейс Чили – один из самых обсуждаемых из тех, что случился после Второй мировой войны. Чилийский случай связан с возглавленным Пиночетом в 1973 г. государственным переворотом, причинами которого были серьезнейшие разногласия между партиями, а именно между христианскими демократами и социалистами, и социалистический план политических изменений, за который выступал Сальвадор Альенде. В других странах и регионах не социалистические преобразования, а этнические, языковые или религиозные конфликты были более весомой причиной расколов, которые, усугубленные вплоть до того, что ставили под угрозу существование демократических институтов либо останавливали или обращали вспять процесс транзита, могли привести к краху демократии, авторитарной реконсолидации, гражданской войне или к историческому тупику. На каждой стадии партийные лидеры и партии играют заметную роль. Однако внутри подобных процессов социальные движения, нелегальные формы участия и прежде всего применение насилия почти всегда дополняют деструктивную роль партий. Армия и полиция тоже часто становятся участниками этой «разрушительной игры».

Напротив, даже очень серьезные конфликты не достигают той стадии, когда они ставят под сомнение существование демократических институтов, если последние пользуются широкой и глубоко укорененной легитимностью; и тогда кризис демократии может ограничиваться изменением или исчезновением одних партий и слиянием других. Глубокий экономический кризис в Аргентине и политический кризис в Италии – два хороших примера кризисов демократических режимов, которые вовсе не потрясли распространенную среди населения веру в демократию саму по себе. Если этот взгляд верен, то ключевой аспект в событиях такого рода – это процесс «де-анкеровки», т. е. точная противоположность того, что происходит в течение процесса консолидации демократии. Таким образом, развитие кризиса связано с расширением и углублением неудовлетворенности на уровне масс, что приводит к делегитимизации и в то же время к внутренним и внешним изменениям, которые вызывают деструктуризацию «якорей». Это может проявляться в постепенном исчезновении партийных организаций в контексте деидеологизации, как, например, исчезновение коммунистической угрозы; или же значительный подрыв клиентелистских связей в ходе и в результате глубокого экономического кризиса; это может проявляться также в отмирании роли партий-инкумбентов как привратников на входе политической системы, когда процесс принятия решений оказывается фрагментирован; наконец, это может проявляться даже в упадке неокорпоратистского устройства, когда на первое место в политическом курсе выходят иные директивы и цели и в результате рушится кооперация между профсоюзами, предпринимателями и правительством.

Более того, следует помнить, что развитие кризиса связано со степенью и характеристиками прежде достигнутой легитимности, но еще больше – с трансформациями главных закрепляющих механизмов – «якорей». Это ведет к двум аналитическим следствиям. Во-первых, кризис косвенно связан с предшествующим процессом консолидации и тем, как он происходил, т. е. сформировались ли в этом процессе устойчивые закрепляющие механизмы. Во-вторых, если закрепляющие механизмы были слабы с самого начала, тогда кризис будет развиваться иначе, и ключевой вопрос в этом случае – насколько далеко зашло разочарование в демократии и ставится ли последняя под сомнение сама по себе. Наконец, возможное исчезновение международных ограничений, например завершение холодной войны, и появление вследствие этого специфических и случайных стимулов – все это тоже необходимо включить в более подробный анализ демократического кризиса.

В целом обзор эмпирических свидетельств говорит о том, что клиентелистские и электоральные партии чаще других представляют собой воспроизводимые модели этой политической организации в процессах демократизации. Причина этого хорошо известна. Альтернатива таким моделям, а именно организованная массовая партия, больше просто нерелевантна. Такого рода партии были своеобразным порождением особого исторического периода в нескольких европейских странах, где глубокие экономические трансформации и идеологические доктрины, действуя совместно в рамках полноценных национальных государств, усилили друг друга и породили обсуждаемый эффект, т. е. массовые партии. Следовательно, в большинстве случаев только небольшие партии, сфокусированные непосредственно на выборах и имеющие сильных лидеров, выглядят жизнеспособными во время процессов демократизации.

Кроме того, не удивительно, если при анализе конкретных кейсов мы обнаружим три описанные выше модели: преемственности элит, преемственности партий и разрыва преемственности элит и партий. В то же время парадоксально то, что с эмпирической точки зрения модель преемственности элит охватывает кейсы со скрытой, но важной ролью антиавторитарной оппозиции, которая зачастую дает о себе знать в фазе кризиса авторитаризма. Когда роль партий и партийных лидеров анализируется в рамках процесса транзита, понятого широко, то нужно иметь в виду как минимум два следующих тезиса. Первый касается огромной вариативности транзитов, так что самое большое, что могут сделать исследователи, – это высветить лишь главные оси этой вариативности. Второе соображение заключается в том, что нужно учитывать роль не только партий, но и других акторов, причем и тех, что были институционально связаны с предшествующим режимом, как, например, армия, полиция, бюрократия, суды, и тех, что в той или иной степени относятся к организованным группам и движениям.

Если в процессе транзита действуют клиентелистские и электоральные партии и если партии и партийные лидеры делят свои роли с другими акторами, то неудивительно, что закрепляющие механизмы, такие как клиентелизм, оказываются более сильными и чаще воспроизводимыми, чем собственно партийные организации или организации, выполняющие роль привратников на входе в политическую систему, или отношения неокорпоратистского типа – ведь все эти модели подразумевают существование хорошо структурированных акторов [735] . Конечно, может иметь место консолидация, сопровождаемая стабилизацией электорального поведения, появлением воспроизводящихся паттернов партийной конкуренции и стабилизацией лидерства, но все это характеризуется слабыми или очень слабыми закрепляющими механизмами. Ключевой элемент, дополняющий консолидацию, – это достижение такой легитимизации демократии, которая может даже позволить изменить специфическую форму демократии, но не менять демократию как таковую на альтернативные недемократические режимы.